Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

— Любишь Забаву? — спросил я прямо, без обиняков.

— Да, — выдавил Всеслав после долгой паузы, его голос дрогнул, сорвавшись, и он отвернулся, пряча лицо. — Люблю ее. Сильно. До боли. До невозможности. Так, что готов сдохнуть за нее, если понадобится…

Несколько долгих секунд стояла тишина, нарушаемая только журчанием ручья и шорохом ветра в кронах сосен. Я не знал, что сказать. Обычные слова утешения были бы ложью, и мы оба это понимали.

— А как же все твои рассказы? — спросил я осторожно, вспоминая бесчисленные истории Всеслава о красивых девчонках, которые побывали в его постели. Он рассказывал их с таким смаком, с такими подробностями, что казалось невозможным, чтобы это было выдумкой. — О том, как ты переспал с половиной девушек в своем городке?

— Врал, — коротко признался Всеслав, и его лицо покраснело. — Имидж поддерживал. Отец всегда говорил — настоящий мужчина должен иметь много женщин, должен быть победителем, покорителем. Вот я и придумывал истории, которые от меня ждали. Чтобы соответствовать… Чтобы не разочаровать…

Он замолчал, глядя куда-то в сторону, не встречаясь со мной взглядом. Я видел, как ему тяжело дается это признание, как стыдно ему за собственную ложь. Но одновременно чувствовал, что ему нужно выговориться, избавиться от груза накопившихся тайн.

— Она у меня первая и единственная, — добавил он тихо, почти шепотом, словно боялся, что его слова услышит кто-то еще. — Забава… Я даже не знал, что так бывает… Что можно так любить… Что от одного ее взгляда сердце готово выпрыгнуть из груди, что от прикосновения ее руки мир переворачивается…

— Ого! — только и смог сказать я, пораженный его откровенностью. Это действительно было неожиданно. Всеслав, который всегда казался опытным ловеласом, на самом деле оказался романтиком-девственником, влюбленным в свою первую женщину. — Не ожидал от тебя такого… Думал, ты действительно…

— Все так думали, — горько усмехнулся он. — В этом и был смысл. Создать образ, соответствующий ожиданиям. Быть тем, кем все хотят меня видеть, а не тем, кто я есть на самом деле. Иногда проще играть роль, чем быть собой…

— Айда на берег, — предложил я, чувствуя, что начинаю замерзать по-настоящему. Пальцы на руках и ногах уже не чувствовались, кожа стала синюшной, а зубы стучали так сильно, что я боялся их сломать. — Ты прав — я скоро превращусь в ледышку, и никакие семь рун не спасут…

Мы вылезли из воды, и после ледяной воды холодный октябрьский день казался почти летним. Ветер, который еще недавно пробирал до костей, теперь ощущался как приятная прохлада.

Я сел на большой плоский камень у берега, который хранил жалкие крохи тепла осеннего солнца, и посмотрел на Всеслава. Он тоже растирал себя руками и подпрыгивал на месте, пытаясь согреться.

— Она нежная и ласковая, — продолжил Всеслав. Его голос звучал мечтательно и был полон такой нежности, что я почувствовал укол зависти. — Настоящая женщина, понимаешь? Не девчонка, играющая в любовь, а именно женщина! Она знает, как прикоснуться, чтобы весь мир перевернулся! Как посмотреть, чтобы сердце замерло! Как улыбнуться, чтобы я забыл обо всем на свете!

Он замолчал, и по его лицу скользнула тень глубокой печали. Я понимал эту боль — боль невозможной любви, боль от того, что любимый человек никогда не будет твоим.

— Но моей Забава не будет никогда, — добавил Всеслав тихо. — Она выйдет замуж за своего апостольника, родит детей и состарится рядом с ним. А я буду стоять в стороне и смотреть, как она живет с другим. Каждый день просыпаться с мыслью о ней, и не иметь возможности просто ее увидеть…

Он перевел взгляд на меня. Его глаза были мокры от холодной воды. Или от горячих слез.

— Я хочу, чтобы эти удовы Игры никогда не заканчивались, — сказал он, и в его словах звучало такое отчаяние, что мне стало не по себе. — Понимаешь? Здесь, на Играх, я могу быть рядом с ней. Могу обнимать ее, целовать, любить. Но когда Игры закончатся, когда мы вернемся в реальный мир — все изменится. Она вспомнит о своих обязанностях, о долге перед Апостольным Родом и о своем женихе. И я останусь ни с чем.

Я молчал, не зная, что сказать. Приходящие в голову слова утешения казались фальшивыми и пустыми. Что я мог ему сказать? Что все будет хорошо? Что Забава выберет его вопреки традициям и обязанностям? Что они будут жить долго и счастливо и умрут в глубокой старости, держась за руки?

— Не переживай, — тихо произнес я, стараясь говорить легко и непринужденно, но получалось плохо. — Будешь в любовниках ходить. Так даже интереснее — тайные встречи, запретная страсть, риск быть пойманным. Романтика, которой ты жаждешь!

— Нет! — твердо и решительно заявил Кудский. — Этому не бывать! Я не хочу быть грязным секретом, которого стыдятся! Не хочу прятаться по углам и воровать мгновения чужого счастья! Либо все, либо ничего! Либо она моя полностью, либо я отпускаю ее навсегда!

Он замолчал, глядя куда-то вдаль.

— Ты заберешь меня в Псков? — спросил Всеслав внезапно, поворачиваясь ко мне всем телом. В его глазах мелькнула надежда — робкая и неуверенная. — Когда Игры закончатся? Когда мы выберемся из этого ада?

Я посмотрел на него, на его мокрое лицо, на которое снова вернулась привычная маска беззаботного весельчака, но теперь я знал, что скрывается за этой маской. Чувствовал его боль, одиночество и отчаянное желание найти свое место в этом мире.

— Я твой должник, Всеслав! — сказал я, и это была чистая правда. — Дважды должник, хотя Клятву Крови не давал… Ты спас мне жизнь, и не раз. Прикрывал спину в бою, когда мог сбежать. Остался со мной, когда другие отвернулись. Конечно, я возьму тебя с собой. Если, конечно, сам доживу до конца Игр…

Последняя фраза прозвучала мрачно, почти обреченно. Я не был уверен, что выживу. Слишком много врагов, слишком много тех, кто хочет моей смерти. Убийство парламентеров сделало меня изгоем, такой же бешеной собакой, каким в глазах кадетов стал Тульский.

Мне везло на хороших парней — сначала Волховский, затем Свят и Юрий, а теперь Всеслав. Вот только, как правило, они долго не живут рядом со мной. Эту