Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

Лада. Моя Лада. Девчонка, ради которой я был готов убивать, умирать и предавать. Девушка, которая стала моим светом во тьме Игр, моим якорем, удерживающим от полного безумия. Она полюбила Тульскому. Спала с ним. Стонала в его объятиях. Целовала его. Шептала ему те же слова, что когда-то шептала мне.

Я повернулся к Веславе. Она смотрела на меня с состраданием и пониманием того, что мой выбор только что стал намного проще. Теперь у меня не было причин отказываться от брака с ней. Теперь Лада стала для меня никем — просто еще одной девушкой, с которой я когда-то был близок.

В глазах Новгородской я не увидел даже намека на злорадство или торжество. Веслава наверняка знала, каково это — когда тебя предают, когда-то, во что ты верил, рушится на глазах. Она была апостольницей, представительницей одного из самых могущественных Родов, но она оставалась человеком. И как человек, разделяла мою боль.

— Я согласен, — твердо сказал я княжне Новгородской, глядя ей прямо в глаза. — Я принимаю ключевое условие нашего договора! Я возьму тебя в жены, объединю наши Рода, стану твоим супругом и союзником!

Я принял решение за мгновение. Решение, от которого месяц уклонялся, к которому шел через кровь и смерти. Брак с Веславой Новгородской. Политический союз, который должен был стать моей платой за возможность отомстить. И одновременно — окончательным разрывом с прошлым, с теми иллюзиями, которые еще держали меня.

Лада выбрала Тульского. Предала меня, предала нашу любовь, предала все, что мы пережили вместе. И я отвечу ей тем же — предам ее память, выброшу из сердца, забуду, как забывают страшный сон после пробуждения. Она больше не существует для меня.

Веслава кивнула, принимая мое решение без комментариев. Она понимала, что сейчас не время для обсуждения подробностей, не время для объяснений. Я принял ее условие, и этого было достаточно. Все остальное можно будет решить позже, когда буря утихнет, когда боль притупится, когда я смогу снова думать ясно.

А пока мне нужно было делать то, что я умел лучше всего — сражаться. Готовиться к штурму Крепости. Исполнять свой план, каким бы безумным он ни казался. Пойти к Тульскому и посмотреть ему в глаза. Убить человека, который украл у меня единственное, что еще связывало меня с прошлой жизнью.

Когда я отключу Рунный Купол, и наша армия ворвется в Крепость, я найду Ладу. Найду и спрошу — почему. Почему она выбрала его, а не меня. Почему предала то, что было между нами. Почему разбила мое сердце на куски, которые, кажется, уже никогда не соберутся обратно.

Я посмотрел на пленника — парень стоял, сгорбившись, избегая моего взгляда. Он лишь выполнил приказ командира. Он заслужил жизнь, обещанную ему моим княжеским словом.

— Отведите его к остальным пленным, — приказал я Всеграду, и мой голос прозвучал ровно, будто только что я услышал известие о погоде, а не о собственной разрушенной жизни. — Накормите и дайте воды. Он выполнил свой долг.

Всеград кивнул и увел пленника. А я остался наедине с Веславой, и между нами повисла тишина, давящая тяжестью невысказанных слов. Княжна смотрела на меня, ожидая, что я скажу что-то еще, но я молчал. Что я мог сказать? Что сердце разбито, а душа кровоточит? Что мир потерял все краски, превратившись в серую пустыню?

Арии не плачут. Мы сжимаем зубы, стискиваем кулаки и идем дальше. Потому что на Играх Ариев нет времени для слез. Есть время лишь для сражений, тяжелых решений и боли, которую нужно превратить в ярость и направить на врага.

Глава 8

Штурм

Небо было не по октябрьски насыщенно-синим. На его фоне мерцающий Рунный Купол Крепости Тульского казался бледным — голубоватая полусфера, окутывающая древние стены, выглядела почти прозрачной в ярком свете солнца. Сегодня, когда мы собирались пролить реки крови, небо словно насмехалось над нами своей неуместной красотой.

Я, Всеслав Кудский и Тихомир Зубцовский выступили в роли парламентариев. Мы стояли перед воротами Крепости Тульского с белыми флагами в руках уже больше часа, и время тянулось мучительно медленно, словно густая смола. Древки флагов врезались в ладони, ноги затекли от неподвижного стояния на одном месте, а солнце, несмотря на октябрьскую прохладу, нещадно припекало непокрытые головы.

Все наше воинство стояло далеко позади — под покровом леса, скрытое от глаз наблюдателей со стен. Четыреста с лишним кадетов ждали сигнала, сжимая в руках оружие и молясь Единому. Они не знали моего плана во всех деталях — знали лишь, что должны быть готовы атаковать, как только Рунный Купол погаснет. Если погаснет. Если мой безумный замысел сработает.

Переговоры мне были не нужны — это была лишь ширма, прикрытие для истинной цели. Моим замыслом было попасть внутрь Крепости любой ценой, проникнуть за эти древние стены, которые могли выдержать долгие месяцы осады. Мой план по ее взятию смахивал на авантюру чистой воды, на отчаянную безрассудную попытку, которую отверг бы любой здравомыслящий полководец. Но шансы его реализовать были ненулевыми.

Лобовой штурм древней твердыни был возможен только в случае полного исчерпания запаса Силы в Рунном Камне, питающем защитный Купол. Но когда это произойдет — через неделю, через месяц, через год? Никто не знал. И даже если дождаться — штурм был бы сопряжен с огромными, чудовищными жертвами. А его успех был под большим вопросом даже с учетом нашего численного преимущества.

Реальной альтернативой могла быть лишь длительная осада, растянувшаяся на недели или даже месяцы. Но в этом случае и наше воинство, и защитники Крепости оказались бы примерно в равном положении — припасы подходили к концу и у нас, и у них. Голод не выбирает сторону, он убивает всех одинаково беспощадно.

На предательство защитников Крепости мы тоже не надеялись. Тульский пользовался поддержкой большинства кадетов своей команды. Он был харизматичным лидером, умеющим вести за собой людей. Был жестоким, но справедливым командиром, которого боялись. Поэтому оставался только один путь — коварство. Коварство и обман, оружие отчаявшихся и безумцев. Оружие тех, кому нечего терять.

Сегодняшний день мог оказаться последним для меня и моих спутников. Но мы шли на риск сознательно, с открытыми глазами. Всеслав, стоящий справа от меня, знал, на что соглашается. Тихомир, замерший слева, тоже понимал, что может не пережить этот день. Арии