Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

Тульский тянул с ответом, и каждая минута ожидания давила на плечи невидимым грузом. Он наверняка подозревал какой-то подвох с нашей стороны — было бы странно, если бы не подозревал. Ярослав был умен, расчетлив, осторожен. Он не дожил бы до шестой руны, будь иначе.

На его месте я вряд ли открыл бы ворота перед врагом, пришедшим под белым флагом. Но Ярослав — не я. В этом была его слабость, его ахиллесова пята. Он не мог устоять перед соблазном лично увидеть мое унижение, не мог отказать себе в удовольствии торжествующе улыбнуться, глядя мне в глаза. Он хотел насладиться моментом победы — победы над человеком, который когда-то был равным ему, а теперь пришел к нему с белым флагом в руках. И он откроет ворота. В этом я был уверен так же, как в том, что солнце завтра взойдет на востоке. Гордыня Тульского перевешивала его осторожность.

— Я скоро в землю врасту, а этот удов белый флаг будет мне сниться в кошмарах до конца моих дней, — проворчал Кудский, переминаясь с ноги на ногу.

Он был раздражен, а в интонациях сквозило нетерпение, готовое вот-вот выплеснуться наружу. Всеслав никогда не умел ждать — это было не в его природе. Он был создан для действия, для стремительных атак и молниеносных решений, а не для мучительного стояния под стенами вражеской крепости с дурацким белым флагом в руках.

— Тебе так сильно не терпится умереть? — удивленно спросил Тихомир и криво усмехнулся. — Цени каждое мгновение, уже скоро…

— Если будем действовать по плану, то никто не умрет, — перебил его я, хотя не особо верил, что все пройдет без запинки. — Не должен умереть…

Купол погас внезапно, словно кто-то вынул батарейку из корпуса детской игрушки. Над воротами появился силуэт с белым флагом в руках — темная фигура на фоне ясного неба, четко очерченная солнечным светом. Тульский решил принять нас внутри Крепости. Мой расчет оказался верным.

— Идемте! — решительно сказал я, и мы ступили на скрипучие доски моста через ров.

Я шел первым, и ощущал напряжение следующих за мной спутников. Их страх пульсировал в воздухе, смешиваясь с моим собственным. Каждый шаг приближал нас к точке невозврата. Каждый шаг мог оказаться последним на свободе — или последним в жизни.

Купол за нашими спинами вновь вспыхнул — голубоватое сияние снова окутало Крепость, отрезав путь к отступлению. Ворота приоткрылись, заскрипев несмазанными петлями, и мы вошли во внешний двор. Перед нами простирался коридор, образованный двумя шеренгами вооруженных кадетов.

Они стояли молча, с обнаженными мечами в руках, провожая нас настороженными взглядами исподлобья. Их лица были напряжены, челюсти сжаты, руки крепко сжимали рукояти. Коридор протянулся до ворот в основании центральной башни, ведущих во внутренний двор — живой туннель из стали и плоти.

Ворота за спиной закрылись с глухим ударом. Теперь оказаться снаружи мы могли лишь по воле Тульского — или в результате успешного штурма. Других вариантов не существовало. Мы были в ловушке, в каменном мешке, окруженные врагами, многие из которых с удовольствием перерезали бы нам глотки.

Переговорщики неприкосновенны — эта истина запечатлена на подкорке любого ария с раннего детства, впитана с молоком матери, вбита в сознание тысячами повторений наставниками. Белый флаг — священный символ, защищающий лучше любой брони, лучше любой Руны. Убить парламентария — значит навлечь на себя проклятие богов и презрение людей, стать изгоем, которого не примет ни один Род.

Но я сам прошел по грани, почти нарушив эту древнюю традицию. А Тульский — такой же бешеный пес, как и я. Такой же безумец, готовый на все ради достижения своих целей. Если вопреки уверениям наших разведчиков он знает о том, что я сделал с переговорщиками, нам не жить. Он зарубит нас, не моргнув глазом, и будет в своем праве. А если догадывается, что я собираюсь спровоцировать его на бой и прикончить, то убьет с особой жестокостью.

Мы шли через строй кадетов, и я с удивлением обнаружил, что в их глазах нет открытой враждебности. Да и откуда ей взяться — ведь для них я был всего лишь перебежчиком, предателем, покинувшим свою команду. Они провожали меня взглядами, полными презрения и молчаливого осуждения, как смотрят на бродячую собаку, забредшую на чужой двор.

Внутренний двор Крепости был заполнен до отказа. Почти все защитники Крепости стояли плечом к плечу, образуя плотную толпу. Их лица сливались в единую массу — серьезные, напряженные, выжидающие. Десятки пар глаз следили за каждым нашим шагом, ловили каждое движение, готовые к любому развитию событий.

Мне хотелось отыскать взглядом Ладу — мое сердце рвалось к ней, несмотря на предательство, несмотря на боль, несмотря на все, что произошло. Но я не отрываясь смотрел на Тульского, стоящего в центре толпы как князь во главе свиты. Потому что боялся. Боялся, что, увидев Ладу, потеряю контроль над собой, над своей яростью, над жаждой крови, что клокотала в груди.

Ярослав смотрел на меня и улыбался — той самой улыбкой превосходства, которую я так хорошо знал. Улыбкой победителя, наслаждающегося унижением побежденного. Он выглядел хорошо — видимо, бессонница отступила, черные круги под глазами исчезли, щеки налились здоровым румянцем. Он снова стал тем красавцем, каким был до смерти Бояны, — высоким, статным, с правильными чертами лица и живым блеском в глазах. Лада вылечила не только его тело, но и душу. Эта мысль обожгла меня ядом ревности и ненависти, заставив стиснуть зубы до боли в челюстях.

— Блудный сын вернулся, — медленно произнес Тульский и криво улыбнулся, растягивая слова, смакуя каждый слог.

— Вернулся, чтобы предложить тебе подписать капитуляцию! — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и уверенно.

— Князь Псковский — прирожденный дипломат! — громко сказал Ярослав, обращаясь к командирам, стоящим за его спиной. — Истинный апостольник! Пришел просить о милости, размахивая белым флагом, но ставит ультиматум!

Слова Ярослава были пропитаны сарказмом и торжеством, как мед пропитан сладостью. Он небрежно махнул левой рукой и продемонстрировал, что на его запястье по-прежнему мерцали шесть рун. Все еще шесть — яркие, пульсирующие светом символы силы. И это давало мне шанс исполнить задуманное.

Свое запястье я не показывал, скрывая его под длинным рукавом свободной рубахи. Почувствовать лишнюю руну по силе ауры было практически невозможно. Седьмая руна была моим козырем, моим