Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

Веслава повысила голос.

— Среди нас много героев — истинных ариев, для которых слово «честь» не является пустым звуком. Тех, кто сражался открыто, кто смотрел врагу в глаза, кто принимал смерть с достоинством. Но есть и другие…

Она указала рукой на связанных кадетов, лежащих у наших ног.

— Эти — недостойны жить среди нас. Недостойны называться ариями. Они попрали священные традиции наших предков, осквернили память великих героев, чья кровь течет в наших жилах!

Голос Веславы зазвенел от праведного гнева.

— Эти кадеты убили во сне двух апостольных княжичей — Святослава Тверского и Юрия Ростовского!

По толпе пронесся ропот — нее все кадеты знали об этом.

— Убили подло, без всякой причины! — продолжала княжна. — Зарезали как скот, не дав шанса защититься! Не позволив им умереть как подобает воинам — с оружием в руках, лицом к врагу! А потом они даже не предали их тела священному огню!

Веслава повернулась к связанным кадетам, и в ее взгляде была такая ледяная ненависть, что даже я на мгновение поверил в ее искренность.

— Это преступление не останется безнаказанным! Арии не прощают такого предательства! Не прощают такого бесчестья! Священные законы наших предков требуют возмездия — справедливого, неотвратимого, безжалостного!

Веслава сделала паузу, и ее следующие слова прозвучали как удар грома.

— Казнит недостойных апостольный князь Олег Псковский!

Я шагнул вперед, и толпа отшатнулась, словно от удара. Сотни взглядов сошлись на мне — испуганные, ненавидящие, завороженные.

— Благодаря разработанным им планам по взятию Крепостей, — продолжила Веслава, — мы обошлись минимальными жертвами. Многие из вас обязаны жизнью именно князю Псковскому. Его тактика, его нестандартные решения, его готовность взять на себя самую грязную работу — все это сохранило множество жизней. И потому именно он свершит правосудие над убийцами.

Веслава говорила красивые слова, соответствующие моменту, а я сдерживал горькую усмешку, норовившую выползти на лицо. Она умело дистанцировалась от двух сомнительных штурмов — того, при котором я убил парламентеров, и нынешнего, при котором я убил Тульского. Она отдала меч победы в мои обагренные кровью руки, переложив на меня всю ответственность за содеянное.

Хитрая змея. Расчетливая, холодная и безжалостная. Идеальный политик. Идеальный правитель.

Но это было неважно. Княжна выполнила один из ключевых пунктов нашего соглашения. Она отдала убийц моих друзей, братьев по Клятве Крови, в мои руки. И теперь я мог открыто с ними поквитаться.

Я обнажил меч. Клинок выскользнул из ножен с тихим шелестом, знакомым и привычным, как биение собственного сердца. Холодная сталь блеснула в сером свете пасмурного дня.

Я активировал руны.

Рунная Сила хлынула по венам расплавленным золотом, наполняя тело привычным жаром. Мою фигуру окутало неоновое сияние — яркое, пульсирующее, похожее на холодное пламя. Восемь рун на запястье вспыхнули в унисон с клинком, который горел чистым золотом.

Над площадью повисла гробовая тишина. Даже ветер, казалось, стих, не решаясь нарушить это мгновение.

Я медленно прошелся между толпой ариев и распростертыми на земле приговоренными. Каждый мой шаг отдавался эхом в гулкой тишине. Я чувствовал на себе взгляды сотен кадетов, ощущал их ауры, полные страха и благоговения, ненависти и восхищения.

Двенадцать парней и девчонок были привязаны к тяжелым бревнам и ждали своей участи. Я не хотел превращать казнь в кровавое представление. Не хотел смаковать смерти, растягивать процедуру и наслаждаться страданиями приговоренных. Это было бы недостойно — недостойно меня, недостойно памяти моих друзей. Свят и Юрий не хотели бы этого. Они были воинами, а не палачами.

Я сделал скачок.

Мир рассыпался на множество статичных картинок, между которыми я перемещался со скоростью, недоступной обычному восприятию. Пространство схлопывалось, время останавливалось, реальность превращалась в калейдоскоп застывших мгновений.

Я рубил головы одну за другой. Мой клинок, пылающий золотым огнем, проходил сквозь плоть и кость с легкостью, словно это была не живая материя, а воздух. Восьми рун не было ни у кого, кроме меня, и мои перемещения могли разглядеть лишь шести- и семирунники. Для всех остальных я превратился в светящегося призрака, который рывками перемещался от одного приговоренного к другому.

Я не считал. Я просто делал то, что должен был сделать. То, ради чего выжил в этом аду. То, чего требовала память моих мертвых братьев. Кровь разлеталась веером, орошая камни, впитываясь в мох, стекая в щели между плитами. Запах меди и железа наполнил воздух, смешиваясь с запахом мокрого камня и прелой листвы.

Все закончилось за несколько секунд. Двенадцать ударов мечом — двенадцать смертей. Быстро, чисто, без лишних мучений. Милосерднее, чем они того заслуживали.

Я повернулся к княжне, чтобы соблюсти приличия и склонить голову в знак уважения. Веслава смотрела на меня спокойно, без тени эмоций на красивом лице. Она видела многое за эти четыре месяца — и массовые бойни, и жестокие казни, и предсмертные муки. Двенадцать отрубленных голов не могли ее впечатлить.

И в этот момент меня накрыла волна боли.

Она пришла несвоевременно — так же, как в подвале у Рунного Камня. Острая, всепоглощающая, выжигающая изнутри. Девятая руна начала формироваться на моем запястье, и этот процесс был сравним с пыткой огнем.

Меч выпал из разжавшихся пальцев и с глухим звуком ударился о камни. Я схватился за запястье, пытаясь удержать рвущуюся наружу силу, но это было бесполезно. Руна прожигала кожу изнутри, выходя на поверхность раскаленным клеймом.

Я упал на колени. Боль заполняла все мое существо, не оставляя места ни для чего другого — ни для мыслей, ни для чувств, ни для эмоций. Только агония, чистая и абсолютная, пульсирующая в каждой клетке тела.

Мир вокруг расплывался, превращаясь в мешанину пятен и теней. Я слышал какие-то звуки — чьи-то возгласы и крики — но не мог понять их смысла. Кожа на запястье горела, и покрывалась новым золотым узором, который выжигался на ней изнутри.

Сколько это продолжалось — секунды, минуты, вечность? В момент получения руны это понять невозможно. Время теряет смысл, растворяясь в бесконечной боли.

А потом все закончилось.

Агония сменилась волной эйфории — теплой, всепоглощающей, похожей на объятия любимой женщины после долгой разлуки. Боль отступила так же внезапно, как пришла, оставив после себя странную пустоту и ощущение обновления. Словно старая кожа была сброшена, и на ее месте выросла новая — крепче, прочнее и совершеннее.

Я медленно поднялся на ноги, пошатываясь. Тело было слабым, словно после долгой болезни, но