Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Прихожу всегда, если человек ещё жив, — ответила она.

Он кашлянул.

— А Глеб помер. Днём ещё дышал. К вечеру застыл, — сказал он.

Кира не ответила. Она только глянула в котёл — ткань желтела в воде.

— Не трогайте повязки без меня, — сказала она. — Кто тронет — гной разойдётся.

— Княжич велел снимать, — ответил он.

— Пусть княжич лечит, — тихо бросила она.

— Слыхали бы тебя, — сказал он.

— Не слышат. И слава богу, — ответила Кира.

Кира ловко вынула тряпки из котелка — они тяжело плюхнулись в миску, вода стекала по запястьям, жгла кожу огнём, будто она только что обожглась кипятком. Ладони налились багровым, дрожащим теплом, а пальцы на мгновение словно онемели. Не морщась, она выжала каждую полосу до последней капли, движение было механическим, словно давно привычным.

Отжимая, Кира шагнула к верёвке, натянутой над очагом между двумя вкопанными балками. Тряпки повисли рядами, по ним сразу зашуршал пар, поднялся тёплый, влажный дух, в воздухе запахло сыростью и мылом.

В этот момент дверь избы чуть скрипнула, открылась ровно настолько, чтобы в щели появился тонкий силуэт. На пороге стоял молодой отрок — совсем ещё мальчишка, с озябшими руками, вытянутыми вдоль туловища. Он был одет всего лишь в грубую холщовую рубаху, по плечам бежал морозный узор, волосы прилипли ко лбу, щеки побелели от холода. Глаза его были настороженными, чуть испуганными, и он мялся, не решаясь войти дальше.

— Там тот, что с рассечённым плечом, орёт. Гной пошёл, — сказал он тихо.

— Сейчас пойду, — ответила Кира и быстро собрала повязки в холст.

— Может, не надо, — сказал отрок тихо. — Сказано же — не трогать, а то опять будет.

— Опять — это смерть, — перебила она. — Ты идти поможешь или нет?

— Помогу, — сказал он и отступил.

Они шагнули наружу, сразу окунувшись в вязкую тишину зимнего вечера. Под сапогами сухо и громко хрустели доски крыльца, звук разносился по двору, будто ломались старые кости. Снег лежал плотным, цепким ковром, липнул к пяткам, трещал при каждом шаге. Воздух был густой, тяжёлый — дышать приходилось осторожно, чтобы не простудиться на морозе. Небо нависало низко, сплошное, цвета старого олова, без единой звезды — казалось, весь мир сжался, утратил цвет, замкнулся в ледяной скорлупе.

Сбоку маячила соседняя изба, мрачная, молчаливая. Сквозь щель в окне едва пробивался слабый, дрожащий свет: догорала тонкая лучина, и её оранжевое пламя металось, бросая по стенам длинные, живые тени. Они тянулись по потолку, изгибались, как какие‑то немые призраки, растворяясь в углах, вбитых дымом и временем. Внутри было глухо и пусто, только огонёк жил своей короткой жизнью, и тени, словно зверьё в берлоге, шевелились, сторожко прислушиваясь к каждому звуку снаружи.

— Кто тут? — спросила Кира.

— Я, — хриплый голос от лавки. — Рука болит, будто мыши грызут.

— Покажи, — сказала она.

Он приподнялся, повязка почернела. Кира присела.

— Потерпи, — попросила она.

— Делай уже, хуже не будет, — сказал он.

— Будет, — ответила она, доставая нож. — Потерпи.

Он втянул воздух сквозь зубы.

— Чёрт, жжёт, — выдохнул он.

— Гной выходит. Терпи, — сказала Кира.

— Княжич запретил, — сказал кто-то с другой лавки.

— Княжич не лежит тут, — отрезала она. — Молчи.

— А если узнает? — спросил он.

— Пусть узнает, — ответила Кира.

— Тогда всех нас, — начал он.

— Всех и так, — перебила она.

Она вычистила рану быстро и точно. Вода с шипением попала на пол.

— Всё. Завяжи, — сказала она.

Отрок подал чистую тряпку.

— Держи крепко, — сказала Кира. — Завтра смени, но только если я скажу.

— Ты придёшь? — спросил он.

— Приду. Если смогу, — ответила она.

Он кивнул и сжал зубы.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодари. Просто молчи, — ответила Кира.

Она встала и вытерла руки о подол.

— Кто ещё жив? — спросила она.

— Семён бредит. Третий день. Кричит, что черти его зовут, — ответил кто-то.

— Где он? — спросила она.

— Вон там, у стены, — показал он.

Кира подошла. На лавке лежал парень совсем молодой, лицо мокрое от пота. Он что-то шептал.

— Семён, — сказала она. — Слышишь меня?

Он дернулся.

— Идут, идут за мной, — прошептал он.

— Никто не идёт. Слушай. Сейчас холодно будет. Потерпи, — сказала Кира.

— Не режь, не режь, — попросил он.

— Не режу, — ответила она.

Она приложила ладонь к лбу — жар. Сняла повязку — гной вытек на пол. Запах ударил в нос.

— Воды, — сказала она тихо. — Быстро.

Отрок метнулся к котелку.

— Осторожно, не пролей, — предупредила Кира.

— Горячая, — сказал он.

— Так и надо, — ответила она.

Она смочила ткань, выжала и положила на рану. Семён застонал и выгнулся.

— Всё, всё, тихо, — сказала она.

— Мам, — выдохнул он и затих.

Кира прижала пальцы к шее.

— Жив. Пока жив, — сказала она.

— Он умрёт? — спросил кто-то из угла.

— Не знаю, — ответила она.

— Раньше не умирали, — сказал он.

— Раньше кипятили воду, — ответила Кира.

Молчание. Потом тот же голос сказал:

— Может, княжич передумает.

— Не передумает, — ответила она. — Для него это порядок. А для нас — гной.

Она вытерла руки и посмотрела на дверь.

— Смотрите. Если кто спросит — я не приходила. Поняли? — спросила Кира.

— Поняли, — ответили несколько голосов.

— И повязки не трогать до утра. Даже если будет течь, — сказала она.

— А если позовут? — спросил кто-то.

— Тогда скажете, что молились, — ответила она.

Кира собрала вещи и сунула остатки тряпок под рубаху.

— Не выдыхайте громко. Огонь гасите, — сказала она.

Когда Кира шагнула за порог, ледяной снег сразу полоснул ей по лицу, засыпал ресницы, защипал кожу. Воздух резал горло, и каждый вздох отдавался болью в груди. Она шла быстро, босая — ступни жгло снегом, но останавливаться было нельзя. Холст, свернутый в плотный узел, она прижимала к себе, спасая от ветра, будто самое