Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Владимир стоял секунду, потом сказал почти шёпотом:

— Не дай им умереть сегодня. Хоть этой ночью.

— Постараюсь, — ответила она.

Дверь за княжичем захлопнулась, отразившись тяжёлым эхом по всей избе. Его шаги гулко раздались на лестнице, сперва ближе, потом всё дальше, всё глуше — ступени глухо скрипели под тяжестью, пока не стихли совсем, растворившись в темноте верхнего этажа.

Кира осталась одна. Тишина вновь заняла всё пространство, затянула углы вязкой паутиной. В избе стало слышно, как в щели потолка капает вода — по одной, по две капли, размеренно, будто кто-то считает время. Запах дыма, впитавшийся в стены, смешивался с пряной горечью старой овчины, доносился откуда-то с лавки, от сброшенного в углу полушубка.

Она медленно перевернулась на спину, устало вытянулась, глядя в потолок, где между закопчёнными балками гуляли тени от умирающей лучины. Сыпались капли, падали в тёмные лужицы на полу, и каждая из них отзывалась лёгким, невесомым звоном.

— Постараюсь, — повторила Кира тихо. — Только бы дожить до утра.

Она сидела, скрючившись на низком, сбитом тюфяке, притянув колени к груди так, что подбородок почти касался острого, твёрдого колена. Плечи съёжились, спина усталая, волосы прилипли к вискам. В избе царил полумрак: лучина давно догорела, оставив на воздухе только тёплый, медовый запах и слабое, угасающее свечение на обуглённом, ещё чуть дымящемся конце.

От печи едва тянуло жаром — слабым, с кисловатым привкусом золы и угольной пыли. В уголке у лавки лежали в беспорядке черепки битой глины, щепки, корки чёрствого хлеба. Кира медленно опустила руку вниз, провела по полу, нащупала что-то шероховатое — тонкий свёрнутый клочок бересты, жёлтый, местами прозрачный, как старая, изношенная кожа. Осторожно, будто опасаясь его спугнуть, она вытянула бересту из-под мусора, раскрыла на коленях, всматриваясь в тусклые знаки на её поверхности.

— Ну, давай, — сказала она тихо, сама себе. — Давай, пока свет есть.

Кира нащупала под тюфяком кусочек угля — маленький, обломанный, с острым краем. На кончиках пальцев сразу остался серый, пыльный налёт, въелся в кожу, забился под ногти. Она задержала дыхание, прижала бересту к колену, долго смотрела на пустую поверхность, будто не могла вспомнить, зачем взялась за это дело, для кого, для чего нужны сейчас эти слова.

Несколько секунд прошли в тягучей тишине. Потом, выдохнув, она наконец провела первой линией по шероховатой коре. Буквы выходили неровными, неуверенными: одна цеплялась за другую, сползали вбок, путались, как спутанные корни под землёй. Рука дрожала от холода и усталости, но Кира не останавливалась — слова медленно рождались на старой бересте, чернели свежими штрихами в жёлтом свете угасающего очага.

— День, — шепнула она. — Какой сегодня день?

Кира замолчала, глядя на бересту, словно на зеркало, где отражалось не прошлое — она сама, до последней трещины. Губы беззвучно шевелились, счёт сбился где-то на середине, мысли путались, дни тянулись, как одна и та же петля.

— Пусть будет двести сорок седьмой, — выдохнула она наконец, устало, с хрипотцой. — Какая, к чёрту, разница.

Береста чуть дрожала в её пальцах, когда Кира начала писать. Острым обугленным кончиком дерева она выводила буквы неуверенно, криво, с нажимом, будто каждая царапина — это боль, а не слово: «День 247. Всё повторяется. Он думает, я молчу, потому что боюсь. А я просто устала говорить. Гной снова пошёл. Сказала — не верят. Лечу — прячусь. Плачу — шепчу, чтобы не услышали. Смешно».

Она остановилась на последнем слове, рука соскользнула. Несколько секунд Кира сидела неподвижно, потом медленно сжала кулак, так крепко, что костяшки побелели, а береста хрустнула в ладони.

— Смешно, да, — сказала она в пространство. — Вот и всё.

Из-под лестницы скрипнуло. Голос — тихий, мальчишеский.

— Ты с кем говоришь? — спросил он.

Кира вздрогнула.

— Тише. Ты что здесь делаешь? — спросила она.

— Я воду носил, думал, ушли уже, — ответил мальчишка.

— Все ушли. А ты — нет, — сказала она.

— Хотел спросить, ты правду пишешь? — спросил он.

Кира приподнялась.

— Что? — переспросила она.

— На этой коре. Я видел. Там чёрное, как знаки, — сказал он.

— Не твоё дело, — ответила она.

— Не ругайся. Я никому. Просто интересно, — сказал мальчишка.

— Зачем тебе? — спросила Кира.

— А вдруг там что-то про нас. Про дружину, — ответил он.

— Нет, — тихо сказала она. — Не про вас. Про меня.

— А что там? — спросил он.

— Ничего, — ответила Кира.

— Но ты ведь пишешь каждую ночь, — сказал мальчишка.

— Не каждую, — возразила она.

— Врёшь, — протянул он, и в голосе прозвучала жалкая попытка шутки. — Я слышу, как скрипит.

— Скрипит? — переспросила Кира.

— Уголь. Когда пишешь, — пояснил он.

Она села ровнее.

— Ты следишь за мной? — спросила Кира.

— Нет, — зашептал он быстро. — Просто тут тесно, всё слышно.

— И что ты слышишь? — спросила она.

— Ну, ты плачешь. Иногда, — ответил мальчишка.

Кира посмотрела на него в темноте.

— А ты что, считаешь? — спросила она.

— Нет, просто странно. Ты же сильная, — сказал он.

— А кто тебе сказал, что сильная не плачет? — ответила Кира.

Он замолчал.

— Можно глянуть? — спросил мальчишка.

— Что глянуть? — уточнила она.

— Что ты пишешь, — сказал он.

— Нельзя, — ответила Кира.

— Почему? — спросил он.

— Потому что не поймёшь, — сказала она.

— Ну, попробую, — предложил мальчишка.

— Это не для тебя, — ответила Кира.

— Для кого тогда? — спросил он.

Она слабо усмехнулась.

— Для никого, — сказала Кира.

Мальчишка тихо шевельнулся, уселся у двери.

— А если ты умрёшь, — сказал он после паузы, — то кто узнает, что ты писала?

— Никто, — ответила она.

— Жалко, — сказал он.

— Ничего жалкого, — ответила Кира.

— Всё равно жалко, — настаивал мальчишка.

Она вздохнула и отложила уголь.

— Как тебя зовут? — спросила Кира.

— Трофим, — ответил он.

— Ну, Трофим, — сказала она устало, — иди спать.

— А ты? — спросил он.

— Я потом, — ответила Кира.

— А если княжич войдёт? — спросил Трофим.

— Пусть входит, — сказала она.

Он помолчал.

— Ты его