Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Чёрт! — выдохнул он, отшатнулся, бросил её, шагнул назад, сжав кулаки так, что хрустнули суставы. — Я убью тебя когда-нибудь. Клянусь, убью. Или себя.

Кира медленно опустилась на корточки, не отрывая от него взгляда. В её глазах не было ни злобы, ни вызова — только усталость, такая глубокая, что даже огонь в очаге казался рядом с ней живым и беспомощным.

— Ты меня уже убил, — тихо сказала она, с трудом переводя дыхание. — Всё, что осталось — моё. И ты это не отнимешь.

Он закрыл лицо руками, пальцы дрожали, плечи сотрясались то ли от подавленных рыданий, то ли от внутреннего взрыва, для которого не хватило сил. Тяжёлое, ломкое дыхание отражалось в каждой доске, будто всё пространство избы эхом отзывалось его беспомощностью.

— Зачем ты… зачем, зачем ты так… — он захлебнулся словами, словно они были слишком горькими. — Ты зачем… зачем меня таким сделал…

Кира смотрела на него в молчании. Внутри она ясно слышала: «Он не знает, кто он сам».

Повисла долгая пауза. Сверху едва слышно заскрипела лестница, кто-то прошёл босыми ногами по доскам. Внизу — только тишина, только их разное, тяжёлое дыхание.

Владимир медленно опустил руки, шагнул к ней ближе, сел рядом у стены, почти вплотную. Плечи их едва коснулись, тепло от него смешалось с её собственным.

— Всё… Всё, — выдохнул он, голос дрогнул. — Я не знаю, что с тобой делать.

— Ничего, — сказала она просто. — Просто уйди.

— Не могу. Не умею.

— Значит, будем так, — выдохнула она устало, сжав пальцы на коленях.

Он поднял голову, задержал взгляд на двери, будто там был выход, которого не найти.

— Всё равно придёшь опять, да? — спросил он устало, почти неуверенно.

— Всё равно приду, — просто ответила она.

Он помолчал, задумался, в голосе прозвучала отчаянная, почти детская надежда:

— Сломаешься когда-нибудь?

— Нет, — спокойно, почти нежно, будто отвечала на детский вопрос.

Снова тишина. Оба замолчали, только тяжёлое, слипшееся дыхание заполнило каморку, будто вода затопила ямку в снегу.

«Никто не победил», — подумала Кира, вглядываясь в темноту, где стены растворялись в полночном воздухе.

Тишина сделалась такой, что можно было расслышать, как внизу за бочкой медленно шаркает мышь, как сквозняк осторожно вздыхает в щелях, а за дверью изредка раздаётся ленивое шарканье стражи по снежному двору. Кира стояла у стены, не касаясь руками синяков на плечах — просто глядела в пустоту. Владимир рядом дышал тяжело, срывающимся, разбитым вдохом, будто кто‑то избил его до дрожи, хотя на самом деле всё было иначе.

Он ещё пытался что-то сказать: губы шевелились, едва заметно, несколько раз приоткрывал рот, но голос так и не вышел наружу. Потом снова сжал зубы, щёлкнул ими, опустил голову.

— Ты… — начал он, но оборвал себя на полуслове. Вздохнул тяжело, в никуда: — Знаешь… знаешь, ты сводишь меня с ума. Я… я не понимаю, как… почему всё так. Не понимаю.

Он смотрел на неё — теперь уже не с яростью, а с тоской, с той пустотой в глазах, которую человек видит только в зеркале, когда себя не узнаёт.

— Ты хоть… хоть раз… могла бы… — запнулся, комкая слова, — ну, я не знаю… — махнул рукой, раздражённо, беспомощно. — Крикни на меня, плюнь мне в лицо, скажи, что я мразь, что ненавидишь. Сделай что-нибудь! Сделай, чтобы мне легче стало!

Кира не шелохнулась. Плечи едва вздрогнули — новый спазм боли прошёл по телу, но она даже не поморщилась.

— Я ничего не буду делать, — тихо, спокойно, будто между ними вовсе не было этой бури. — Всё, что могла, я уже сделала.

— Нет, — перебил он, вдруг резко, — нет, ты не делала! Ты только молчишь! Это хуже всего, понимаешь? — голос срывался, взвился в крик, но тут же сник, как будто он сам себя обрезал.

— Хуже для тебя, — просто сказала Кира, глядя в пол.

— Да для кого ещё? — зло, отчаянно. — Все остальные хотя бы боятся… хотя бы лгут. А ты… Тебе всё равно, да? Всё равно?!

Он шагнул к двери, спиной, не глядя, а потом вдруг остановился и обернулся — нерешительно, впервые за всю ночь, будто сам не верил, что ищет в её глазах хотя бы тень ответа.

— Ты не хочешь… ты не хочешь быть здесь, да? — спросил он вдруг, и в голосе прозвучало что-то обыденное, почти жалкое.

— Хочу уйти, — призналась она. — Но не уйду. И не потому что ты держишь.

— А почему? — голос его едва слышно дрогнул, почти шёпотом.

Кира опустила взгляд в пол, медленно выдохнула, с трудом подбирая слова.

— Потому что меня здесь держит только то, что я не твоя. И не их. Пока могу быть собой — останусь.

Он качнулся вперёд, шагнул, будто хотел подойти, но остановился, застыв в двух шагах.

— А если завтра… если скажу, что всё, — можешь идти, — уйдёшь?

Она медленно подняла глаза:

— А ты отпустишь?

— Не знаю, — коротко, глухо, устало. — Не знаю.

— Тогда не спрашивай.

Он посмотрел на неё ещё раз — долго, тяжело, будто искал в её лице хоть намёк на сожаление. Вдруг в голосе прорезался испуг, тонкая, едва заметная трещина:

— Ты не человек, Кира. Ты стена. Ты… как сталь.

— Нет, — просто сказала она, — просто я очень устала.

Опять повисла тишина. Он стоял у двери, будто не мог решить, уйти или остаться, потом медленно шагнул к двери, не оборачиваясь, исчезая в сумраке.

— Мне нельзя тебя сломать… — пробормотал он себе под нос, устало, почти растерянно. — А без этого ты не моя.

Кира не ответила. Только взгляд её остался на месте, неподвижный, тусклый, как отблеск от углей.

Он стоял ещё мгновение, будто чего-то ждал — слова, движения, хотя бы вздоха. Но не получил ничего. Потом тихо повернулся, шагнул к двери и прикрыл её — осторожно, слишком осторожно, словно боялся разбудить саму ночь этим сухим щелчком.

Тишина расползлась по стенам, и только сквозняк прошёлся тонкой струёй по полу.

«Теперь он будет искать другой путь», — подумала Кира.

Мысль была не о нём — просто сухое осознание, холодное, как вода из колодца зимой. Ничего внутри не