Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

почти детским от обиды. Он шагнул ближе, наклонился, дыхание горячо ударило ей в лицо. — Ты смеёшься надо мной?! Я ради тебя… ради тебя половину дружины простил, ради тебя с братьями дрался! А ты? Ты мне кто вообще?! Ты даже не… ты даже не…

— Я никто, — перебила она быстро, глухо. — Никто. Здесь. И нигде. Но ты почему-то снова пришёл ко мне, а не к грекам, не к волхвам, не к своим женщинам. Пришёл сюда. Потому что знаешь — у меня есть то, что тебе не купить.

Он задышал чаще, глаза метались по комнате, искали, за что зацепиться, будто в каждой трещине хотел найти ответ.

— Я… я не знаю, кто ты. Я не знаю, зачем ты мне. Я ночью думаю — выкинуть тебя, забыть, и всё. А потом…

Он оборвал себя, шумно выдохнул сквозь сжатые зубы и тяжело сел на лавку, согнувшись, будто в нём погас последний огонь.

— Почему ты не ломаешься? — голос его дрогнул, будто этот вопрос был тяжелее всех обвинений. — Другие ломались. Все. Ты — нет. Почему?

Кира устало опустилась рядом с ним, не слишком близко, но так, чтобы он мог дотянуться до её руки, если бы захотел. Села, опёрлась спиной о холодную стену, зажала ладонями колени.

— Потому что я уже сломалась, — сказала она глухо, почти беззвучно. — Давно. Просто ты этого не видишь.

— Не ври, — он едва слышно бросил, взгляд не поднимая. — Не ври мне. Я вижу. Ты только крепче стала. Всё время только крепче…

— Это не сила, — ответила она, устало уставившись в угол, где коптились стены. — Это остатки. То, что не добили.

Пауза легла тяжёлая, долгие секунды он смотрел на стену, потом на неё, дышал тяжело, хрипло, будто каждый вдох отдавался болью.

— Я тебя ненавижу, — выдохнул он вдруг. — Знаешь?

— Да, — кивнула она спокойно.

— Ненавижу за то, что без тебя хуже. За то, что я слабее.

— Я знаю.

— Я княжич. Я не могу быть слабым. Я не имею права.

— Ты имеешь право быть человеком, — сказала Кира тихо, не глядя на него.

Он повернулся к ней резко, черты лица скрылись в глубокой тени, только глаза блеснули на миг, мокрые от напряжения или просто от усталости.

— Не учи меня жить. Не учи меня, слышишь? — голос его дрожал, будто в нём мешались страх и злость.

— Я не учу, — тихо, спокойно, не отводя взгляда. — Я просто живу.

Снова повисла тишина, вязкая, давящая. За стеной поскрипел снег, мимо, по двору, прошла стража — короткий цокот сапог, кто-то кашлянул в темноте, всё сразу стихло.

— Ты могла бы… — начал он, не глядя на неё, потом замялся, махнул рукой: — Ладно.

Он всё ещё стоял у двери, пол-оборота, плечи опущены, голова низко наклонена — будто бы каждый мускул рвался прочь, а что-то тянуло обратно, не пускало, держало в холодном, липком ожидании. Он сделал шаг к ней — резкий, почти грубый, и воздух в каморке стал плотнее, тяжелее, будто между ними заискрило.

— Я… — он запнулся, сжал кулаки, — ты… Я ведь тебя… не понимаю.

Смотрел на неё остро, пронзительно, так, как не смотрел ни на одну из своих женщин — в его взгляде было и недоверие, и испуг, и боль, и что-то такое, что не оставляло в душе ни капли покоя. Будто Кира не просто чужая, а опасная — настолько, что хочется отойти, но ноги не слушаются.

— Ты молчишь… Почему ты молчишь? — вдруг взорвался он, шагнул вперёд, сжал её за плечи, пальцы жёстко врезались в кожу. — Говори! Говори, что ты за человек! Я спрашиваю!

Он тряс её, стены вокруг заскрипели, старая лучина в печи сорвалась с крючка, чуть не погасла, забилась в пепле. Кира не вырывалась, только смотрела ему в глаза — взглядом чуть выше, чем он привык, ни ужаса, ни просьбы, только твёрдая, почти пустая усталость.

— Скажи мне! — выкрикнул он, голос срывался, стал хриплым. — Скажи, кто ты! Волхв? Ведьма? Шпионка? Бес? Я тебя не понимаю, слышишь? Не понимаю, откуда у тебя эта сила!

Он сжал её крепче, до боли, до хруста — так, что на плечах остались белые пятна от его пальцев.

— Тебя не сломать… — он сипел, голос срывался, будто его собственные слова резали горло. — Ты не кричишь… Ты не плачешь… Как ты это делаешь? Что ты за тварь такая?!

Он схватил её снова, уткнулся лбом в её лоб, горячий, тяжёлый, злой. Дыхание его било в лицо, пахло потом, дымом, кровью и вином. Плечи ходили ходуном — будто он сдерживал рёв, который не мог вырваться наружу.

— Я тебе всё дал, всё, что мог! — выдохнул он, глотая воздух. — Гривну — ты выбросила! Шкуру — отдала! Перстень — спрятала! Кубок разбила! Даже слово моё — тебе не нужно! Никому не нужно! Никому… — голос оборвался, сорвался на хрип. — Зачем ты такая, а? Кому ты здесь нужна, кроме меня? Скажи! Кому?!

Она молчала. Только чуть дрогнули брови, будто от сквозняка. Глаза её оставались неподвижными, прямыми, и это молчание било сильнее крика.

— Скажи хоть что-нибудь! — он уже не кричал, а выл, как зверь, захлёбываясь собственной обидой. — Мне хоть раз соврали бы, испугались бы, в ноги упали, закричали! А ты… ты ничего! Как стена!

Он встряхнул её — раз, другой, сильнее. Кира не шелохнулась, будто её тело перестало слушаться, или наоборот — подчинилось до последней жилки.

— Ты слышишь меня? Слышишь? — он хрипел, слова срывались, путались. — Я могу тебя убить! Могу выдать! Могу бросить волхвам! Могу… — дыхание сбилось, он осёкся, — ну скажи хоть что-нибудь. Ну… хоть слово. Почему ты не моя? Почему не получается, как с другими?

Он тряс её снова, уже не в ярости, а в отчаянии. В глазах стоял блеск, и это был не гнев, а безысходность.

— Тебе не страшно? — прохрипел он, глядя прямо в неё. — Совсем не страшно, да?

И только тогда в её взгляде мелькнуло — не страх, нет, а что-то холоднее, острее — жалость. Та, от которой становится невыносимо жить.

Она выдохнула, тихо, с надрывом:

— Страшно. Всегда страшно.