Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Иногда, — ответила Кира.

— А сейчас? — уточнил он.

— Нет. Сейчас — нет, — сказала она.

— Почему? — спросил Трофим.

— Потому что устала, — ответила Кира.

Он встал, переминался на месте.

— Я тебе воды принёс, — сказал Трофим вдруг. — Там, в кувшине. Тёплая ещё.

— Спасибо, — ответила она.

Мальчишка кивнул, уже у двери.

— Можно, если ты умрёшь, я возьму эту кору? — спросил он.

— Возьми, — сказала Кира.

— Обещаешь? — спросил Трофим.

— Обещаю, — ответила она.

Он вышел, не обернувшись. Дверь за ним захлопнулась туго, с коротким дрожащим звуком, словно дом сам хотел его удержать — и не смог.

Кира осталась одна. Воздух стал плотнее, глуше, будто сама изба слушала её дыхание. Лучины уже не было, только багровое свечение от углей, которое медленно гасло в печи.

Она посмотрела на бересту — нацарапанные слова казались чужими, будто их писала другая, та, что ещё верила, что из этого можно выйти. Дрожащей рукой Кира дописала ниже, мелко, торопливо, стараясь не задумываться: «День 247. Говорила с мальчишкой. Ему кажется, что я сильная. Пусть. Главное — чтоб кто-то думал, что я ещё человек».

Она положила кусочек угля рядом, провела пальцем по свежим буквам. На коже остался чёрный след — неровный, как ожог.

— Ещё немного, — шепнула Кира, выдыхая слова прямо в ладонь. — Пока рука не устанет.

Она снова наклонилась и писала, уже не разбирая, где заканчивается мысль и начинается бессилие: «Хочу просто выспаться без страха. Без стука в дверь. Без запаха крови. Хочу, чтобы утро было настоящим, а не ещё одним днём в аду».

Береста тихо хрустнула в её руках, края свернулись внутрь, будто пытались укрыть эти слова от чужих глаз. Кира прижала её к груди, осторожно, как письмо, которое не дойдёт никуда, но всё же нужно кому-то отдать — хоть воздуху, хоть тишине.

Сверху раздались шаги. Ровные, тяжёлые, знакомые. Владимир проходил по лестнице — медленно, будто взвешивая каждый шаг, проверяя, жива ли она там, внизу, за стеной и молчанием.

Кира зажала рот ладонью, чтобы не сорвался звук, но смех всё равно прошёл сквозь пальцы — тихий, нервный, почти беззвучный.

— Да, — прошептала она, выдыхая, будто признание. — Жива. Пока что.

Глава 27. Кто ты такая?!

Он стоял в дверях, растрёпанный, будто только что вырвался из драки. На нём болталась рубаха — не по размеру, один плечевой шов уже сполз, подол весь в грязи, в засохших пятнах, местами даже с рваными нитями по краям. Плечи были расправлены, как у человека, привыкшего держать себя прямо, но в каждом движении сквозила опустошённость, усталость, налитая в глаза тяжелой кровью, застывшей в уголках тёмными, почти чёрными прожилками. В лице запеклась безысходность — заметная в чуть опущенных уголках рта, в полосках сухой грязи на скулах, в тусклом свете глаз.

Несколько секунд он только смотрел на неё, ни шагу не сделав, будто застрял на пороге между тем, что было, и тем, что могло бы быть. Его взгляд был мучительно цепким, он не сводил глаз с Киры, как будто внутри у него шёл спор — подойти, закричать, отступить, плюнуть, а может, и просто остаться, как есть, в этой промёрзшей тени дверного косяка.

Кира стояла у тазика, вся как натянутая струна, с мокрым бинтом в дрожащих, покрасневших руках. Она не отводила взгляда, смотрела ему прямо в лицо — с вызовом или усталой покорностью, сама уже не понимала. Сердце упрямо стучало где‑то в горле, каждый его удар будто отдавался в ладонях, и казалось, что этот звук слышен даже ему, там, у самого порога. Но она не спрятала руки, не опустила глаза, только стояла и ждала, что будет дальше, потому что ничего другого уже не осталось.

— Опять, — прохрипел он, и этот хрип был хуже крика, — опять ты. Опять ты делаешь, что хочешь. Как будто я тут никто.

— Я не делаю что хочу, — спокойно, почти шёпотом, не оборачиваясь. — Я делаю, что надо.

— Кому надо? Мне надо? — он шагнул вперёд, губы искривились. — Ты вообще про меня думаешь? Или только про свои бинты, про свои травы? Я говорю — не трогать, не лечить! Пусть земля берёт своё, пусть идёт как велено, а ты — опять! Опять против меня!

Кира подняла глаза. Во взгляде не было страха, только решимость.

— Люди умирают. Ты хочешь, чтобы они умирали. Я — нет.

— Не смей… — он резко двинулся вперёд, дверь гулко врезалась в стену. — Не смей со мной так разговаривать! Я… я княжич, слышишь?! Всё здесь моё!

— Всё твоё, — повторила она медленно, опуская бинт в таз. — Только люди не твои. Люди сами себе.

Он замер, тяжело дышал, тени прыгали по стенам от дрожащей лучины. В тесной каморке несколько секунд было слышно только, как оба ловят воздух, будто им не хватает места.

Потом он заговорил, почти шёпотом, и от этого голос стал опасным, режущим:

— Ты что, думаешь, ты умнее меня? Думаешь, я не вижу? Всё время — против! Всё отдаёшь, всё выбрасываешь: гривна, шкурка, перстень, кубок — всё не так! Как с камнем разговариваю!

— Ты не даёшь, — так же тихо, не отводя взгляда, — ты покупаешь. А я не продаюсь.

Он коротко, зло засмеялся, в этом смехе слышалась злость, почти ненависть:

— Не продаёшься? Кто ты такая вообще? Кто дал тебе право?

Она выдержала долгую паузу, не отводя глаз, потом медленно подняла голову, встретила его взгляд прямо, твёрдо, будто в этот момент решала не только за себя, но за весь этот мёрзлый, глухой мир.

— Никто, — сказала она тихо. — Я себе даю право. Потому что если не я, то никто.

Он сжал кулаки так, что суставы побелели, пальцы дрожали — злился, не знал, куда деть эту злость.

— Ты думаешь, если твои бинты кого-то спасут, ты — главная? Думаешь, без тебя никто не выживет? Да я без тебя… да мне достаточно слова сказать — и…

— Скажи, — перебила она, не дрогнув, — скажи своё слово. Прикажи. Убей меня, выгони. Только не требуй, чтобы я предала себя. Я не могу.

— Ты издеваешься?! — голос сорвался, стал хриплым,