Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

короткий — и, не раздумывая, прыгнул вперёд. Клинок ушёл в густую шею зверя, в горячую, скользкую шерсть — раз, второй, третий, с силой, которой у него уже почти не было. Медведь зарычал, рванулся, сбил его с ног, лапой стал бить по воздуху, скрёб наст, пытаясь ухватить небо, снег, всё, что было вокруг. Вокруг них валил пар, метался клокочущий хрип, и каждый удар ножа казался уже не победой, а последним жестом упрямства — наперекор всему.

Когда зверь рухнул, захрипел и затих, Владимир свалился рядом — сначала на колени, потом тяжело, всем телом, лицом в снег. От холода пробрало до костей, дыхание вырвалось судорожно, кровь хлестала из бока, из рукава, из самого себя. В ушах гудело, тошнило, — «Вставай… давай, вставай… нельзя здесь… нельзя…», — но тело не слушалось, пальцы были словно не его.

Он пытался подняться, опереться на ладонь, но та скользила по липкому снегу — красному, тяжёлому, вязкому, как грязь на дороге весной. И вдруг стало отчаянно смешно — дико, глупо, словно во сне, потому что только сейчас понял: не может даже вспомнить, зачем пришёл сюда, что доказывал, что искал. Всё казалось одновременно и страшным, и нелепым, и далёким, как будто с ним происходило что‑то чужое, не про княжича, не про воина, а про того мальчишку, что остался в детстве, среди снега и сосен.

— Вот и вся княжеская слава, — пробормотал он. — Вот и конец.

Где-то за спиной захлопали крылья — резко, смачно, будто сама смерть прилетела проверить, кто первый сдался. Вороны, крупные, наглые, садились на ветки, перелетали ближе, стучали клювами по мерзлой коре. Но скоро всё стихло: осталась только тяжёлая тишина, в которой каждое дыхание казалось шагом по льду.

— Ты чего тут лежишь, а?

Раздался голос, низкий, с хрипотцой. Вроде бы реальный, но сначала показалось, что это опять внутренний разговор, остатки бреда, которым мозг пытался хоть как‑то занять себя.

Владимир долго не мог понять, что это был не он сам — не его собственное эхо в голове, не тот назойливый внутренний голос, что гнал его по снегу, в лес, к зверю. Он приподнял голову, прищурился — свет падал косо, всё плыло, но где‑то совсем рядом стоял человек: в тулупе, с обмотанными ногами, с топором за поясом.

Голос повторился, уже мягче, почти насмешливо.

— Эй, княжич, живой ты там, али нет?

— Княжич? — второй голос, более испуганный. — Гляди, он дышит, он живой!

— Не трогай его, кровь останови! — третий, уже совсем рядом.

Тепло чьей-то руки на лбу, грубое дыхание, кто-то разрывает рубаху.

— Держи, держи его, слышишь?

— Да держу, держу! Боги, он весь… это что, медведь?

— Ага. А княжич наш дурной, вот что! Отец его когда так же… ну, только у Святослава, говорят, кости-то не вышли.

— Тише, он слышит. Княжич! Княжич, слышишь? Ты не умирай. Не сейчас.

Владимир попытался выдохнуть, выругаться, сказать хоть слово. Изо рта вышел только хрип.

— Живой… живой… ещё тёплый, — руки тряслись у того, кто наклонялся, кровь пачкала меховую рукавицу. — Бинт есть? Хоть тряпку? Ты… держи, я перевяжу.

— Кира… нужна Кира… — едва слышно, не поймёшь, кому адресовано: лесу, снегу, небу сказал Владимир.

— Кира? Её княжич зовёт! Слышишь, брат? Значит, вытащим.

— Тише, княжич… не надо говорить… не надо…

Владимир моргал часто, пытаясь навести глаза на резкость, но всё перед ним двоилось, расплывалось в бело‑серую дымку. Над ним склонялись лица — неясные, словно вырезанные из чёрного дерева, бороды в инее, густые брови в снежных крошках, грубые ладони, которые тянулись, что‑то проверяли, держали его за плечо. Сквозь шум в ушах он различал только, как снег под его телом тает, впитывается в одежду, пропитывает бок, будто кто‑то лил туда ведро за ведром ледяной воды.

В ране пульсировала боль — глухая, тянущая, то уходящая, то возвращающаяся с новой силой. Во рту был вязкий вкус — медвежий мех, кровь, мокрая солома и чужие голоса, что пробивались сквозь звенящий холод.

Эти голоса вдруг стали самыми важными на свете: в них был смысл, которого не осталось ни в собственных мыслях, ни в этой снежной тишине. Кто‑то смеялся коротко, кто‑то ругался вполголоса, кто‑то сказал: «Держи крепче, не дай ему соскользнуть», и от этих слов захотелось жить — не потому что хотелось, а потому что им было нужно, чтобы он остался.

— Держи его! Не дай уснуть! Княжич! Слышишь?

— Да слышу, куда он денется…

— Вот ведь дурень, а живучий, гляди…

Владимир попытался улыбнуться. Его губы дрогнули, но не сложились в привычную форму. Хотел что-то сказать — голос прозвучал только внутри, язык заплёлся, осёкся между дыханием и болью. Мир захлебнулся шумом: лес пошёл волнами, всё смешалось — голоса, скрип снега под сапогами, крик вороны над головой, острый, как удар ножа, и глухой стук собственного сердца, который казался теперь единственным настоящим.

Всё сжалось в одну точку — сердце, боль в боку, холод на губах. Он вдруг понял, что жив, по‑настоящему, остро, до звона в ушах: «Я жив. Пока жив…».

А потом тьма сомкнулась — плотная, глубокая, без цвета и звука.

Владимира занесли на носилках — снег с них сыпался прямо на пол, под сапоги. Кинули на лавку без осторожности: мехи мгновенно пропитались кровью, грязью, талым льдом. Воздух в горнице стал густым, тяжёлым — гул голосов, хриплая речь дружинников, стук обмороженных сапог, звон железных пряжек. Кто-то крестился, кто-то сплюнул.

Малуша уже стояла рядом — оттолкнула ближайшего, нагнулась над ним. Отодвинула мех, тронула рану, и глаза её сузились: мясо — рваное, словно зверь терзал зубами, кожа вздувшаяся, края почернели, а в глубине уже проступало мутное пятно гноя. Запах поднялся сразу — тягучий, сладковатый, такой бывает, когда смерть ещё не пришла, но уже в пути.

Кира подошла молча. Встала у изголовья, прямо, не спрашивая и не прося. Волхвы замерли, кто-то что-то шепнул, но она не обернулась. Просто кивнула — коротко, будто знала, что времени нет.

Малуша взглянула на неё — устало, без слов. На миг в её лице мелькнуло нечто похожее на сомнение, или, может, признание. А потом она отступила на шаг, давая дорогу.

— Котёл воды на огонь. Всё чистое принести сюда. Только чистое, слышите? Повязки не трогать руками, кто не мылся.

— Ты что тут распоряжаешься, — буркнул один из