Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Спорить с беременной женой, у которой такие глаза, не станет ни один человек, имеющий медицинское образование и инстинкт самосохранения. Тем более что в моём кабинете в Центре, за неприметной дверью, имелась комнатка отдыха.

Диван, который раскладывался в честную двуспальную кровать, душ за перегородкой и окно во двор. Барон, проектируя Центр, исходил из того, что его главный врач периодически будет жить на работе, и в кои-то веки административная прозорливость пришлась мне по сердцу.

До Центра мы дошли через двор, под чистым уже небом, и Ника держала меня под руку. Фырк убежал вперёд — проверять своего подопечного, как он выразился, «на предмет несанкционированного оживления».

В комнатке я разложил диван, Ника забрала у меня из рук подушку, потому что я взбивал её слишком долго, и мы легли.

Я успел подумать, что надо бы поставить будильник, и не успел подумать, на какое время.

Проснулся я сам, от солнца. Полоса света лежала поперёк одеяла, за окном орали воробьи, и часы на стуле показывали без четверти семь. Ника спала, уткнувшись лицом в подушку, выпростав руку поверх одеяла, и во сне хмурилась — ей явно кто-то перечил даже там. Я лежал минуту просто так, давая телу провести ревизию. Ноги не дрожали. Голова держала мысль от начала до конца. Восемь часов сна починили во мне больше, чем я рассчитывал.

Контрастный душ доделал остальное. Я стоял под холодной водой, считая до тридцати, переключал на горячую, снова на холодную, и где-то на третьем цикле окончательно вернулся в строй. Хирург, у которого утром стернотомия по граниту.

Ника всё спала, когда я вышел, одевшись. Я постоял над ней, глядя на хмурую складку между бровей, на руку поверх одеяла. За эти дни она видела бункер, наставленный на неё ствол, лунных старейшин и свекровь в каменном анабиозе у мужа на работе.

И ни разу, ни единого раза не предъявила мне счёт за то, во что превратилась её жизнь. Она просто заняла своё место в строю и держала его. Везение такого калибра, скажу честно, я ничем не заработал.

Записку я оставил на стуле, поверх часов: «Ушёл оперировать камень. Завтрак в холодильнике под перегородкой. Люблю».

В реанимации было тихо. Балкова не было. Он похоже ушёл спать, а у бокса стояли двое рядовых менталистов из ночной смены, уже другие, и так же раздвинулись при моём приближении

Серебряный не появлялся. Ррык лежал на прежнем месте и на этот раз глаз не открыл вовсе, только хвост шевельнулся, отмечая мой приход. Анна лежала в той же позе, и монитор держал семьдесят два.

Свежий лист наблюдений рассказал мне больше монитора. Ночная сестра честно вписывала почасовые цифры, и в колонке самостоятельных дыхательных попыток цифры росли.

Медленно, на единицу за часы, но росли. Аппарат уступал ей дыхание, вдох за вдохом, и Шаповалов утренней записью уже снизил поддержку ещё на ступень. Я подержал в пальцах её запястье. Пульс был ровный, наполненный. Я поймал себя на том, что ком в горле на этот раз не пришёл. Пришло другое, рабочее: терпение. С этой пациенткой мы теперь играли вдолгую.

— Держитесь, — сказал я вслух, потому что Ника права насчёт слуха. — У вашего сына сегодня сложный день. Постарайтесь к вечеру его не перещеголять.

В ординаторской пахло свежим кофе. Это был запах боеготовности. Команда собралась вся, до единого человека, выспавшаяся и переодетая в чистое. На доске рядом с моим вчерашним планом появились новые пометки — Зиновьева с утра уже прогнала контрольные пробы, а Кормилин, прибывший в шесть с перфузионной бригадой, расписал заправку контура. Сам перфузиолог, по докладу Семёна, с рассвета жил в оперблоке и разговаривал там со своим аппаратом нежнее, чем иные разговаривают с жёнами.

— Доброе утро, — я взял протянутую Коровиным кружку. — Начало в девять, как договаривались. Распределение следующее. Первый ассистент — Семён. Наркоз на Тарасове, потому что Воронова с утра выдернули на экстренную в больницу, расслоение аорты, так что, Глеб, пациент-камень сегодня твой, и протокол индукции по готовности кровотока твоя зона. Зиновьева — мониторинг, лаборатория, гемообмен, право вето на скорость обмена остаётся за тобой. Лена, ты у стола, страхуешь биокинезом, если при запуске ритм пойдёт вразнос или панцирь даст трещину не туда, твои руки будут последним рубежом. Захар Петрович, с тебя подача и непрерывное охлаждение пилы, физраствор литрами. Кормилин — контур. Вопросы?

— Один, — Грач отделился от стены и сделал шаг вперёд. Выглядел он лучше вчерашнего, серость с лица ушла, и говорил он ровно, заранее отрепетированной фразой. — Я хочу ассистировать на ране.

В ординаторской стало заметно тише.

— Нет, — сказал я.

— Илья

— Денис, ты лучший диагност из всех, кого я встречал, и сегодня твоя голова нужна мне у мониторов, рядом с Зиновьевой, целиком. На ране будет ювелирная работа по камню в миллиметрах от живого миокарда. Там нужна мышечная память, тысячи часов у стола, руки, которые сами знают, на сколько граммов давить. Это нарабатывается годами, и у тебя этих лет не было. Всё, обсуждение закрыто. В девять в оперблоке.

Я поставил кружку и вышел в коридор Я слышал за спиной шаги, скрип чьих-то кроссовок, голос Тарасова, вполголоса повторявшего этапы индукции.

На середине коридора меня дёрнули за рукав. Сильно, разворачивая, и я остановился. Шаги за спиной стихли разом.

Грач стоял передо мной, держа меня за рукав, и от его утренней ровности не осталось следа. Скулы пошли пятнами, дыхание было быстрым, и говорил он громко, на весь коридор, потому что тихо у него уже не получалось.

— Я знаю его тело лучше любого человека в этом здании! У меня в голове вся его томография, все срезы, до миллиметра, я могу закрыть глаза и пройти его грудную клетку наизусть — где истончение, где слой, где панцирь отойдёт, а где впаян! Ты получишь навигатор, который не ошибается! — он втянул воздух. — Илья. Для меня это важно. Я стоял рядом, когда он умирал. Это я первым сказал «хватит», остановил Семёна и согласился со смертью, которой не было. Дай мне шанс вернуть его. Своими руками. Пожалуйста.

Последнее слово далось ему хуже всего. Грач, считавший когда-то людей колонками цифр, слово «пожалуйста» выучил поздно и пользовался им редко.

Я смотрел ему в глаза. Долго, секунд пять, которые в тихом коридоре