Фантастика 2026-17 - Максим Мамаев

– Ровно стоишь, Устя?

– Да, Боря.

– Вот возьми свечку, так тебе удобнее будет.

Устя послушно свечку взяла, поправила… потом глаза прикрыла, к ощущениям своим прислушалась. Странно, но тут, в потайном ходе, все острее ощущалось.

Или это оттого, что Боря рядом?

Устя уже заметила, рядом с любимым и огонь ее меньше жжет, и дышать легче, и силой она с ним куда как проще делилась, чем с другими людьми. И искать нехорошее, недоброе рядом с ним тоже проще было.

И – найти.

* * *

– Устя, тебе надобно на человека вблизи посмотреть или потрогать его? Или что?

Устя задумалась.

– Как повезет, государь. Приглядываться-то я к человеку должна… но могу сказать, что оттуда вот и так нехорошим тянет.

– Оттуда? – Борис направо показал.

Маленькая ладонь поднялась, Борису на плечо легла.

– Кажется мне, что есть там кто-то живой. И чем-то неприятным оттуда веет, недобрые дела там творятся.

– Не опасно то?

Устя прислушивалась, то ли к себе, то ли к миру.

– Нет… не сейчас, не для нас.

– Ну так пойдем, посмотрим… – Любопытно Борису стало, что там за недоброе такое в палатах царских?

– Позволь, государь, я первая пойду, я опасность быстрее почую.

Понимал Борис, что Устинья не просто так себе дочь боярская, что волхвица она, а все ж вперед девушку пропустить побоялся. Не за себя, за нее страшно было почему-то.

– Ты ходов не знаешь, заблудиться не заблудимся, а выйти куда не надо можем. Давай-ка возьми меня за руку, так и пойдем вместе.

Устя подумала пару минут, кивнула.

Направление она чувствует. А государь ходы знает, где что расположено, куда свернуть надобно… а то и ловушки какие.

Ладонь девичья поднялась, в мужскую легла доверчиво, и что-то такое в этом было… Борис аж задохнулся. Никогда! Чего у них с Маринушкой только не было, да и с первой женой, а вот так… чтобы за руки – никогда не ходили они. И ладонь лежит, узенькая, без колец, доверяется ему.

Куда скажешь – туда и пойдем.

Ход направо пошел, потом налево повернуть понадобилось, от источника черноты удалиться, потом снова вернулись, Устя б одна точно не дошла, заплутала на полдороге.

– Как тут сложно все…

– Еще государь Сокол первые ходы рыть начал. А потом только дополнялись и углублялись они.

– И мастеров в них хоронили?

– Когда как, Устинья Алексеевна, когда как.

Устя поежилась.

Да уж, всякое бывало. Наверняка бывало… Страшно и подумать, сколько ж лет этим ходам, что повидали они? Даже и предполагать не хочется.

Где-то корни по лицу проведут, ровно лапы осклизлые, жуткие, где-то потолок нависнет, вода капнет… давит земля-матушка, давит! Не нравится здесь Устинье, ох как не нравится! А выбора нет, идти надобно.

Борис остановился, задумался.

– Знаю я этот ход, и куда он выведет, тоже знаю. Нам не туда надобно, увидят нас – не обрадуются.

– Оттуда нехорошим тянет, и люди там.

– А мы сначала пойдем да посмотрим, – Борис отмахнулся. – Тут комната потайная есть, мой прадед ее еще устроил.

– Для чего, государь?

– Накатывало на него иногда, Устинья Алексеевна. Плохо ему было, голова кружилась, есть не мог ничего, только тут и успокаивался. Тут и мог слабость никому не показать, и кричать, и корчиться, и от боли выть… тут лежал, скулил, ровно животное раненое, в себя приходил.

– А посмотрим откуда?

– А рядом с той комнаткой и ход есть. К государю в такое время входить нельзя было, он и убить мог, уж потом, когда засыпал он, дядька заходил верный. А до той поры сидел, ожидал, поглядывал, как государь успокоится.

Устя спорить не стала.

Прорыли – и прорыли. Посмотрят? И хорошо.

Увидят, что в комнате той происходит, потом решат, что и к чему, что и с кем делать.

И то верно, когда б не государь, она б сюда и не дошла, и как подсмотреть – не знала. Лишь бы засады там не было.

* * *

Засады и не было, сидела перед дверью одна девчонка-чернавка, ждала чего-то.

Никого она не услышала, царь Устю по соседнему ходу провел, молчать жестом показал – и к стене приблизился, за заглушку потянул, несколько глазков открылись. Наверное, чтобы всю комнату видать было.

К одному из глазков Устя приникла, ко второму сам государь.

Задохнулась боярышня, прочь отпрянула, потом опамятовалась, опять к глазку приникла.

Такое на кровати роскошной творилось…

О таком девушкам и думать-то неприлично! Устя хоть и боярышня, а на скотном дворе была, знает, откуда дети берутся. Но чтоб так-то?

Два тела переплетались в самых причудливых позах, блестели от пота, сталкивались с глухими влажными шлепками…

Устя руку ко рту прижала.

Кажется ей, что знает она, кто это…

Тела сместились чуточку.

И…

Мужчину она не знала. Мало ли их в палатах царских? А вот женщина ей знакома была.

Царица Марина.

Это ее кожа белая сейчас от пота блестела, ее косы черные мужчину, ровно змеи, обвивали, ее глаза…

Вот глаза и были самым страшным.

В какой-то момент Марина оказалась на кровати на четвереньках, мужчина сзади нее, а лицо Марины повернуто к стене с глазками смотровыми.

И царицыны глаза полностью чернотой затянуты. И только в глубине той черноты алый огонек горит. И улыбка ее… влажная, довольная… кажется Усте – или за алыми губками белые клыки поблескивают? Алчно, голодно…

Страшно…

* * *

В другое время Устя б в обморок упала. А сейчас – какое падать, когда падать, сейчас ей и выругаться нельзя было.

От глазка оторвалась, огляделась… хорошо хоть она в темноте видит, ровно кошка!

Бориса аж трясет… еще секунда, и выдаст он себя, Устя по стене пошарила, рычаг нашла – и глазок закрыла.

Дернулся Борис, ровно опамятовался.

– Устя?!

– Ты в порядке? Боря?

Как-то после такого и не выговаривались отчества с титулами.

– Нет. Это… Марина?! Моя Марина?!

Устя голову опустила.

– Прости. Не знала я, что она тут.

Борис где стоял, там и опустился прямо на пол, на колени, согнулся вдвое…

– Маринушка, Маринушка моя…

В глазах потемнело, ровно ночь настала, в голове помутилось… Где он? Что он? Ничего не понятно… больно-то как!

Устя рядом опустилась, по голове его погладила, сначала осторожно, боялась, что оттолкнет, потом плюнула на приличия, обняла государя, прижалась всем телом.

– Тихо, тихо, Боренька… успокойся, родной мой, не надо, не стоит она того…

Устя и сама не помнила, что она там лепетала. Да хоть что! Хоть молитвы, хоть проклятия, лишь