"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— Это он?

— Что он?

— Тот, который тогда доложил.

— Он.

— Он мне рассказал, но рассказал не то, что я ожидал.

— А что вы ожидали?

— Что он расскажет, как это сработало, — сказал следующий инспектор. — А он рассказал, что у него до сих пор нет слова и что «не нашёл» — тоже не то.

— Это и есть главное, что у него надо было услышать.

Он посмотрел на меня, нахмурился и записал.

— Вам это зачем? — спросил я его. — Вы могли попроситься в часть.

— Мог.

— И что?

— И попросился, — сказал следующий инспектор. — Мне отказали и дали это.

— Обидно?

— Пока нет. Поработаю — скажу.

Он спросил, что тут самое трудное.

Я подумал и ответил честно: не подсказывать.

— Это как?

— Это когда вы видите, что человек делает не так, и знаете как, и молчите, потому что решать не вам.

— И часто такое?

— Каждый день, — сказал я.

Записывать он начал в тот же день и записывал всё подряд. Я его не останавливал: у меня в первый месяц было то же.

Вечером восьмого я отдал ему список.

В списке было девятнадцать фамилий: те, к кому имеет смысл ехать, и напротив каждой одна строка — чем человек полезен и чего от него не надо требовать.

— Это вы за полтора года собрали?

— Это я написал вчера, — сказал я. — Собирал полтора года.

Восьмого вечером пришло про Дрезден, а ночью — про то, что подписано.

Про то, что подписано, объявили дважды: первый раз в час ночи, второй раз утром, потому что в час ночи услышали не все.

Я в час ночи не спал и услышал.

Я лежал и слушал, как за стенкой встают, и как кто-то говорит негромко, и как потом стало громче, и как через минуту вышли наружу.

Я не встал.

Не потому, что не хотел, — я просто лежал и не мог придумать, зачем вставать. Потом всё-таки встал и вышел, и на улице уже стреляли, и стреляли много, и одного я потом слышал, как ругали за это до самого обеда.

Двор в ту ночь выглядел так, как выглядит всякое место, которое перестают занимать: вещи стояли не там, где стояли раньше, люди ходили не своими дорогами, и от каждого второго шага что-нибудь падало. Уже ничто не стояло на своём месте.

Стреляли до утра и стреляли в разных местах, и один раз кто-то попал в свой же чехол, сушившийся на растяжках.

Про чехол потом рассказывали неделю.

Про Прагу девятого сказали, что заняли. Про то, что операция ещё не кончилась, сказали не сразу и негромко.

Девятого мая работали.

Это надо сказать прямо, потому что об этом дне потом будут рассказывать иначе, а было так: девятого мая мы работали, и работали с утра, потому что имущество надо было сворачивать, а транспорт дали на два дня.

Сворачивали быстро и неаккуратно, потому что торопились: у всех разом оказалось, что если не свернуть сегодня, то завтра будет некому.

Ящики сколачивали из чего попало. Один сколотили из двери.

Свернули две трети.

Никто ничего не праздновал до вечера, а вечером собрались, и вечер вышел не такой, каким я его себе представлял.

Он вышел тихий.

Сидели долго, и говорили не про войну и не про то, кто где будет: говорили про еду, про то, что скоро жарко, и про одного человека, который в сорок втором проиграл кому-то сапоги и до сих пор не отдал.

Разговор про сапоги вышел лучшим за весь вечер.

— Ты их честно проиграл?

— Я их проиграл в карты.

— Значит, честно.

— Я их проиграл человеку, который потом уехал.

— Куда уехал?

— В госпиталь.

— Ну и всё тогда.

— Так он вернулся!

— Когда?

— В сорок третьем.

— И что?

— И ничего. Он про сапоги не вспомнил.

— Так и молчи.

— Так я и молчу второй год.

Смеялись долго и негромко.

В тот вечер я считал, скольких за этим столом знаю дольше месяца. Вышло двое.

За полтора года я не успевал узнавать людей: я всё время приезжал и уезжал.

Один раз кто-то сказал вслух имя.

Ему никто не ответил, и он больше не называл. Часа через полтора он произнёс ещё одно имя, и опять никто не ответил. Ответить было нечем.

Я в тот вечер вышел рано и постоял на дворе.

Пражская операция ещё не была завершена. Про это знали, и это висело в воздухе тем неудобным чувством, которое бывает, когда все уже говорят «кончилось», а где-то ещё нет.

Десятого и одиннадцатого мы ждали.

Ждать в эти двое суток оказалось тяжелее, чем работать в апреле: работы не было, а кончиться до конца не кончилось, и все ходили и делали вид, что заняты.

Одиннадцатого во второй половине дня сказали, что и там кончилось.