"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Ничего не шевельнулось — ни обиды, ни радости. Пусто было ровно настолько, насколько бывает пусто в конце длинной работы, когда её забирают.

— Вам это неприятно? — спросил он.

— Нет.

— Точно нет?

— Точно, — сказал я. — Мне было бы неприятно, если бы там стояла моя. У Рябова стоял предел, у Ерохина слово, у Мельника время. Место пришло из части и осталось без имени. Моего там нет ничего, кроме того, что я это возил.

— Это тоже кое-что.

— Это возчик, — сказал я. — Возчику в названии не место.

— Мне его где-нибудь покажут? — спросил я. — Принятое.

— Покажут. Когда дойдёт до вас обратно.

— Долго?

— Месяца три.

— То есть я увижу его последним.

— Вы увидите его как все, — сказал старший инспектор. — Это и значит «принято».

— Ладно, — сказал он. — Теперь дальше. Вам его передавать.

— Кому?

— Тому, кто будет после вас. Не сейчас — когда назначат. И передавать не бумагой.

— А чем?

— Собой, — сказал он. — Поездите с ним, покажете площадки, познакомите с людьми. Бумага у него будет и без вас, а людей ему передать некому.

— А если я не сумею передать?

— Тогда он будет знать хуже вас и работать хуже вас. И это будет обычно.

— Обычно — плохо.

— Обычно — обычно, — сказал старший инспектор.

— Сколько это займёт?

— Долго. Всё, что делается собой, занимает долго.

— А вы сами? — спросил я. — Вам куда?

— Туда же, куда всем. Работы не убавилось, она стала другая.

— Какая?

— Пока не знаю, — сказал старший инспектор. — Через месяц узнаем оба.

Он посмотрел на часы и заторопился.

— Всё. Отдыхайте сегодня, если сумеете.

Он ушёл.

Я подумал, что этот день надо бы записать, достал тетрадь и записал: «6 мая. Порядок принят. Названия нет».

Больше в тот вечер я не записал ничего: записывать было нечего, а придумывать я за полтора года разучился.

Я остался стоять на открытом месте, и на открытом месте в тот вечер было слышно далеко.

В двух местах пели.

Пели не одно и то же и не в лад, и оба раза плохо, и оба раза долго.

Глава 29

«Домой»

Следующего инспектора привезли восьмого рано утром, и мне сразу сказали, что передавать надо быстро.

Он был старше меня года на три и младше по должности на одну ступень, и первое, что он сделал, — попросил дать ему хотя бы час почитать.

— Что почитать?

— Всё, что у вас есть.

— У меня три тетради и лист.

— Тогда три тетради и лист.

Я отдал.

Восьмого мы с ним ездили.

Ездили на площадку под Дрезденом, потом на вторую, потом обратно, и всю дорогу он молчал и смотрел в окно. Иногда закрывал глаза.

Первый вопрос он задал только на середине дороги.

— У вас на листе двадцать девять записей, — сказал он.

— Тридцать одна.

— Двадцать девять читаемых.

— Согласен.

— Из них восемь — глупости.

— Восемь по-моему, — сказал я. — По-вашему может выйти иначе, и это ваше право.

— Почему вы их не убрали?

— Потому что убирать чужое нельзя. Это первое, что вам надо запомнить. Не выбрасывать, не править, не сокращать.

— А если глупость мешает?

— Тогда пишете снизу своё. Хоть «считаю неверным». Только своей рукой и со своей фамилией.

Он подумал.

— Это неудобно.

— Это неудобно, — согласился я.

— Что второе?

— Пределы. У каждой записи стоит, где она проверена и где не проверена. Не убирайте эту приписку, даже если она мешает читать.

— Она мешает читать.

— Она мешает читать, — сказал я. — Зато она мешает и врать.

— А люди? Их вы мне как передадите?

— Никак. Познакомлю, дальше сами.

— Список дадите?

— Дам. Только список — это фамилии. По фамилиям вам никто ничего не расскажет.

На площадке я показал ему людей.

Показывал я не так, как показывают достопримечательности: я подвёл его к трём и оставил разговаривать, а сам отошёл.

Первым был техник, который в мае спорил про третью машину.

Вторым — дежурный по старту, тот, что писал про подъезд через полосу.

Третьим — Мельник.

Техник его сначала не принял: посмотрел на погоны, ответил в двух словах и отвернулся к работе. Через полчаса они уже спорили. О чём — я не слышал и не подходил.

Дежурный по старту показал ему подъезд и рассказал про него то же самое, что рассказывал мне зимой, и рассказал теми же словами.

Я стоял в стороне и слушал свою собственную зиму в чужом изложении.

С