Фантастика 2026-85 - Stonegriffin

Студия оказалась меньше, чем он ожидал: два кресла, несколько камер, экраны с логотипом Капитолия.

Цезарь Фликерман уже ждал.

Он был таким же, как всегда — и всё же другим. Яркий костюм, идеальная причёска, улыбка на миллион ватт. Но Пит видел то, чего не показывают камеры.

Руки Цезаря — обычно живые, выразительные — лежали на подлокотниках слишком неподвижно. Неподвижность человека, который боится, что пальцы выдадут его дрожью.

Глаза избегали встречи взглядов. Скользили мимо, цеплялись за точку чуть выше Пита, за стену у него за плечом.

Улыбка держалась — безупречно, как всегда. И всё равно была похожа на приклеенную маску: мышцы делали «как надо», а внутри было пусто.

Цезарь десятки лет провожал детей на смерть. Шутил с ними за минуты до того, как они уходили убивать друг друга. Год за годом. Он научился не видеть. Научился превращать живых людей в персонажей шоу, в зрелище.

Но сейчас напротив него сидел человек, которого сломали и собрали заново — не так, как следует. И Цезарь это видел. Несмотря на грим, свет и чистую рубашку.

— Пит, — Цезарь пожал ему руку, и хватка была мягкой, почти осторожной. — Рад тебя видеть.

— Спасибо, Цезарь.

Их усадили. Кто-то поправил свет. Режиссёр отдавал команды в гарнитуру.

Пит смотрел на Цезаря и видел человека, стоящего на краю. Того, кто держится только потому, что всегда держался. Потому что иначе — конец: его место займёт кто-то другой. Тот, кому будет всё равно. Или, хуже того, кто будет получать от этого удовольствие. А самого Цезаря в таком раскладе просто сотрут — тихо, без лишнего шума.

Красный огонёк загорелся.

— Пит Мелларк, — голос Цезаря стал тёплым, сочувственным. Профессионализм взял верх: на время интервью он снова стал тем Цезарем, которого знал весь Панем. — Спасибо, что согласился поговорить с нами. Я знаю, что последние недели были для тебя… непростыми.

— Да, — Пит опустил глаза, потом поднял. — Это далось мне нелегко. Но я благодарен за помощь, которую получаю здесь.

Слова были чужими. Склизкими, обтекаемыми.

— Расскажи нам подробнее. Я слышал, ты не до конца принадлежал себе в последние годы.

Пит начал говорить. То, что от него хотели. Ложь, обёрнутую в правдоподобные детали.

Цезарь кивал, задавал уточняющие вопросы. Лицо выражало интерес и сочувствие. Но Пит видел: каждый кивок давался ему с усилием. Каждый вопрос был для него тяжелее предыдущего.

Под слоями отработанной роли и привычного самообмана сидел человек, который всё понимал. Который знал: он берёт интервью у жертвы пыток — и выдаёт это за добровольную беседу.

Но продолжал. Потому что так «надо». Потому что правда невыносима. Потому что у него семья. Потому что президент Сноу так ласково улыбнулся при рукопожатии на недавнем приеме.

Мы все пленники, подумал Пит. Просто клетки у всех разные.

— А Китнисс Эвердин? — спросил Цезарь после паузы. — Что ты можешь сказать о ней?

Имя ударило изнутри. Что-то шевельнулось в глубине — быстро, упрямо.

— Китнисс… — Пит на мгновение задержал дыхание. — Китнисс такая же жертва, как и я. Её используют. Её лицо, её голос. Но я знаю её. Настоящая Китнисс не хотела бы этого насилия.

Цезарь кивнул, готовясь перейти дальше.

— Знаешь, Цезарь, — произнёс Пит, и голос изменился: стал тише, мягче, почти задумчивым. — Я помню наше первое интервью. Перед первой ареной.

Цезарь моргнул. Этого не было в сценарии.

— Я тогда сказал кое-что важное. Признался в своих чувствах. И ты спросил — поможет ли это. Помнишь, что я ответил?

— Я… — Цезарь запнулся. Он говорил с сотнями трибутов, но это помнил. — Ты сказал, что она даже не знала о твоих чувствах.

— Да. — Пит посмотрел прямо в камеру. На одну секунду — и отвёл взгляд. — И ещё я тогда пообещал, что однажды расскажу всю правду.

Пауза.

— Я всё ещё собираюсь сдержать это обещание, — сказал он тихо. — Когда придёт время.

Цезарь смотрел на него. В глазах мелькнуло что-то — понимание, вопрос, страх. Но он был слишком опытен, чтобы выдать это.

— Уверен, зрителям будет интересно услышать эту историю, — сказал он ровно и перешёл к следующему вопросу.

Через двадцать минут красный огонёк погас.

Цезарь откинулся в кресле — и на мгновение маска сползла. Пит увидел лицо ещё не старого, но бесконечно усталого человека.

Через несколько секунд Цезарь поднялся и пожал Питу руку.

— Береги себя, Пит, — сказал он тихо, так, чтобы микрофоны не поймали. И добавил ещё тише: — Держись.

Одно слово. Почти ничего. Но в нём было признание: он видел — и ничего не мог.

Пит кивнул.

Доктор ждал у выхода. Лицо сияло удовлетворением.

— Прекрасно, мистер Мелларк. Просто прекрасно. Видите, как хорошо, когда вы сотрудничаете?

— Спасибо, доктор.

Он не понял. Для него Пит был удачным проектом: сломленным, переписанным, готовым служить.

В камере Пит позволил себе улыбку. Маленькую. Скрытую. В стену — туда, где не достают камеры.

Он не знал, дойдёт ли послание. Записи цензурировали, резали, чистили до блеска. Но он сделал всё, что мог.

Пит лёг на койку и закрыл глаза. Снаружи — послушный пленник. Внутри — ядро, которое не погасло.

Я здесь, подумал он. Я всё ещё держусь.

В Тринадцатом экран в общей комнате показывал трансляцию с правительственного канала Капитолия.

Китнисс сидела на жёстком стуле, вцепившись в подлокотники. Рядом — Хэймитч, с непроницаемым выражением на хмуром лице. Джоанна стояла у стены, скрестив руки.

Лицо Пита заполняло экран. Бледное, осунувшееся. С тенями, которые не прятал никакой грим. Он произносил слова, которых хотел Капитолий: осуждал повстанцев, называл Китнисс жертвой.

— Сволочи, — прошипела Джоанна. — Посмотрите, что они с ним сделали.

Китнисс не могла заговорить. Не могла оторвать глаз от экрана. Это был Пит — и не Пит. Его голос, его лицо… а слова — чужие, мёртвые.

«…Я всё ещё собираюсь сдержать это обещание. Когда придёт время».

Китнисс нахмурилась. Что-то в этих словах… не складывалось.

Интервью кончилось. На экране появился диктор, рассуждающий об «искреннем раскаянии» Пита Мелларка.

— Выключите, — сказал Хэймитч.

Кто-то выключил. Комната провалилась в тишину.

— Он сломан, — сказала Джоанна неожиданно тихо. — Они его сломали.

— Нет.