"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

уличного мальчишки: тяжёлый, плотный, он был напоён резким духом рыбы, пропитан насквозь терпким дымом смолы и дегтя, а поверх этого слышался неуловимый запах мужского пота и жареного лука — так пахли костры, дым которых поднимался полосами от берега, и скрипучие доски скользили под подошвами.

— Тяни канат! — громко крикнул Добрыня, в два раза перекрыв упрямый ветер, чтобы его услышали даже у противоположного края пристани. Его голос звучал грубо и властно, словно из-под тяжёлого дубового забрала.

— Да не я, он держит! — поспешно откликнулся один из гребцов, бросая короткий, раздражённый взгляд через плечо. — У него руки скользкие!

— Смотри под ноги! — резко выкрикнула Кира, заметив, как один из парней неуклюже скользнул на обледенелой доске.

Тот, едва удержав равновесие, буркнул себе под нос нечто вроде невнятного «спасибо» и сразу склонился над канатом, сцепив зубы, продолжая ругаться, словно цеплялся за каждое слово, чтобы не дать себе оступиться ещё раз.

Толпа на пристани густела с каждой минутой. Мужики в длинных, до пят, кафтанах толкались ближе, чтоб разглядеть, кто прибыл, их лица с покрасневшими щеками были измазаны сажей и потёмками сна. За их спинами сновали женщины с корзинами, из которых вываливалась сырая рыба, блестевшая чешуёй в мутном свете; дети, носившиеся между взрослыми, ловко увертывались от сапог, визжали и хватались за деревянные столбы, будто хотели взобраться на них повыше, чтобы увидеть всё лучше остальных.

Кто-то из толпы вытянул руку и, не стесняясь, указал пальцем.

— Гляди-гляди! — выкрикнул кто-то из толпы, голос его звенел восторженно, будто он хотел, чтобы услышали все, даже на другом берегу. — Это ведь тот самый, что из Киева приехал! Робичич, слыхал? Про него всё сказывают!

— А ты погляди на его рожу, — тут же подхватил другой, ещё громче, с нарочитой усмешкой. — Меч свой точит, воображает, будто кто испугается. Смешной.

Владимир стоял впереди, прямо на носу ладьи, не шелохнувшись. Его лицо оставалось каменным, только пальцы так сжимали рукоять меча, что костяшки выступили белыми буграми, будто вот-вот прорвут кожу. В глазах, неподвижных, отражался мутный берег — но сам он смотрел куда-то мимо, внутрь себя.

Кира, стоявшая рядом, осторожно положила ладонь ему на запястье, её голос едва слышно прошёл сквозь гомон, будто тёплый ветер в щель.

— Пусти, — выдохнула она, не глядя на него, только ощущая, как под её пальцами пульсирует его злость. — Не стоит.

— Пусти, я сказал, — шипел он сквозь зубы, не разжимая руки, словно сам себе доказывал что-то важное. — Пусть глядят. Я — не мальчик.

— Глядят, — коротко ответила Кира, наклонившись ближе, — но лучше уж пусть смотрят на живого князя, чем на мёртвого. В её голосе не было ни страха, ни упрёка — только сухая, чужая усталость, как после долгой дороги.

Добрыня, стоявший чуть поодаль, услышав этот обмен словами, резко повернулся и рявкнул, не особенно разбирая, кто виноват.

— Спокойно оба! Тут глаз — как у сороки. Каждое слово унесут, потом за медь на торгу продадут. Так и знай.

В этот миг из пёстрой, теснящейся толпы вынырнул мужик — выше прочих, в тяжёлом меху, украшенном затейливой вышивкой, с серебряным обручем на мощной шее. Голос его раздался уверенно, властно, от него сразу пахнуло чем-то дорогим и крепким, будто с ним вошёл кусок самого города.

— Так это ты, значит, к нам князем собрался? — бросил мужик, шагнув ближе, не мигая, глядя прямо в глаза, словно прицениваясь к товару на торгу.

— Я, — коротко бросил Владимир, едва двигая губами. Слова его прозвучали твёрдо, без тени сомнения или страха. Он стоял ровно, плечи напряжены, взгляд острый, будто только что сошёл с поля боя.

— А мать твоя, говорят, из рабынь? — задал он следующий вопрос ещё наглее, не потрудившись выказать ни капли почтения, будто нарочно подталкивал — ждал, как среагируют.

В толпе вдруг наступила странная тишина — так замирает воздух перед грозой, когда все ждут, в кого ударит молния. Люди притихли, вытянули шеи, кто-то даже приоткрыл рот — казалось, вот-вот выпадет нечто важное, страшное или смешное.

Добрыня выдвинулся вперёд, не раздумывая, шаг его был тяжёлым, веским, как удар кулаком по столу.

— А твоя, может, коза была? Или тебе всё равно, если с молоком? — процедил он с усмешкой, сдавливая слова, будто бросал их прямо в лицо наглецу.

Толпа вдруг разразилась смехом, тяжёлым, грубым, сочным, как раскат грома над рекой. Мужик багровел, щеки его налились кровью, подбородок дрожал от злости или стыда.

— С языком-то полегче, старик, — сквозь зубы прошипел он, делая шаг навстречу, будто искал глазами, за что бы укусить в ответ.

— А ты с головой, — спокойно отрезал Добрыня, глаза его стали жёстче, голос хлёстко отдался в тишине. — Перед тобой князь стоит, не лоток с луком на рынке.

Владимир всё это время не пошевелился. Лицо оставалось каменным, только губы дрогнули — еле заметно, будто прохладный ветер скользнул по коже.

— Им смешно, — прошептал Владимир, почти не размыкая губ, голос его затерялся в гуле пристани, будто был сказан только для себя или для тени. — Им кажется, что я чужой здесь. Чужак.

— Так и есть, — спокойно, без обиды, бросила Кира, глаза её оставались сухими, взгляд — прямым. — Пока что.

— А ты не боишься? — глухо спросил он, с трудом отрываясь от своих мыслей, будто это стоило усилия не меньше, чем удержать ладью на волне.

— Поздно, — ответила она с той усталостью, что бывает у людей, давно израсходовавших страх, не рассчитывая его пополнить. — Я боялась раньше.

В этот миг над пристанью вдруг перекатился резкий окрик, резанувший толпу, как плеть:

— С дороги! Нести будем!

Двое слуг, не особенно церемонясь, протиснулись сквозь людей, несли тяжёлый сундук, у одного на плече вспотела рубаха, другой шаркал ногами, с трудом удерживая вес. Крышка сундука чуть приоткрылась, и в тусклом свете вдруг хищно блеснуло серебро — монеты, тарели, ложки, всё свалено вперемешку, будто богатство могло заткнуть за пояс любой страх.

Толпа тут же оживилась: кто-то заглянул под локоть соседа, раздались настороженные шёпоты — рвались наружу, как пружины.

— Глянь, не бедствуют, значит…

— Серебро-то киевское, клеймо видишь?

— Новгород им не кланяется, пусть знают, не те приехали…

Добрыня отмахнулся, будто от надоедливой мухи, и повернулся к