"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Хлеб есть, — сообщил он, вытягивая из корзины буханку, потемневшую от сырости. — Мёд тоже имеется, правда, маловато. Серебро можно сложить в сундук, только замок на нём хлипкий — одним пальцем отворишь.

— Всё тут хлипкое, — отозвался Владимир, прислонившись к стене, что подалась под его плечом. — Даже стены держатся на честном слове.

Кира подошла к сундуку, осторожно приподняла крышку — скрипнула петля, запахло старой тряпкой и железом.

— Уже кто-то лазил сюда, — сказала она, указывая на следы. — Видишь, пыль смазана, пальцы оставили дорожку.

Добрыня заглянул через её плечо, кивнул угрюмо:

— Староста! — позвал он в сторону двери. — Кто держал ключи от сундука?

— Никто, княже, — с лёгкой улыбкой ответил староста, развёл руками. — Открыто стояло, зачем нам секреты? Всё для князя.

— С завтрашнего дня никто не входит сюда без моего слова, — сказал Владимир жёстко, не терпя возражений. — Ни один человек.

— А если с торга заглянут? — не унимался староста, с опаской косясь на доблестную компанию.

— Пусть на торге и сидят, — отрезал Владимир. — Здесь княжий дом, не лавка.

Когда староста вышел, прикрыв за собой скрипучую дверь, Добрыня негромко сказал, будто между делом:

— Начали, княже. С малого начинаем.

— С гнили, — тихо бросил Владимир. — Но начнём. Здесь иначе нельзя.

Кира стояла у окна, задумчиво смотрела на стены.

— Надо всё пересмотреть, каждый угол, — проговорила она наконец. — Сначала порядок, только потом власть.

— А после — новые стены, — кивнул Владимир, будто уже видел их перед глазами.

— И люди, — добавила Кира, не отводя взгляда. — Эти, что здесь, — воровать будут. Первые.

Он кивнул, стиснув зубы.

— Пусть воруют. Первый раз — для науки. Потом запомнят.

Добрыня хмыкнул, уголком рта усмехнулся, будто в тусклом свете мелькнула искра.

— Ну, вот это я понимаю — по-княжески, — негромко бросил Добрыня, будто одобрял не только слова, но и ту мрачную решимость, что проступила во взгляде Владимира.

Владимир поднял глаза к потемневшему потолку — оттуда, сквозь узкие щели, сочилась вода, капала медленно, с упрямством, будто намекала: здесь власть не княжья, а воды, холода и старой плесени.

— Только теперь это не княжество, — глухо сказал он. — Это — яма. Гнилая, мокрая, чужая.

— Из ямы выкапываются, — ответила Кира спокойно, не глядя на него. — Если знают, зачем. Без смысла тут все тонут.

Он посмотрел на неё пристально, чуть прищурившись.

— А ты знаешь?

— Пока нет, — медленно проговорила она, не отводя взгляда. — Но если не узнаем — нас тут же утопят, и никто не вспомнит даже имени.

Добрыня хмыкнул, задвинул за спину руку:

— Верно говорит, — одобрил он. — Тут все вольные, княже. Не терпят, когда сверху кто-то командует. Тут по-другому: хитростью берут, силой отвечают только в ответ. Сам увидишь.

— Тогда начнём с хитрости, — кивнул Владимир, взгляд стал жёстким. — А завтра, если не поймут, будет расправа.

Кира скользнула по нему взглядом, чуть насмешливо, чуть тревожно.

— Не торопись. Люди ещё не поняли, кто ты. Дай им день, чтобы увидеть, чтобы сами к тебе подошли.

— День, — отрезал он, — один.

С улицы донёсся крик мальчишки, звонкий, с нескрываемой насмешкой.

— Гляди, князь-то у самой реки живёт!

Смех катился по улице, перескакивал из окна в окно, расползался по дворам. Владимир сжал кулаки так, что ногти впились в ладонь, но не произнёс ни слова.

Кира склонилась к нему, едва касаясь плеча, и прошептала:

— Не отвечай сейчас. Пусть смеются сколько хотят. Потом замолчат, сами станут смотреть в рот.

— Потом, — коротко сказал он, и в голосе звенела та жёсткая, опасная твердость, которая не ищет одобрения, а берёт своим. — Обязательно.

Добрыня, отводя тяжёлый взгляд от окна, хлопнул Владимира по плечу — крепко, почти по-товарищески, но с предупреждением:

— Главное, чтоб не потопило раньше времени, княже. Тут в яме долго не выстаивают, если не держишься крепко.

Они молчали, стоя среди сырости и затхлого полумрака, словно внутри чужого, промокшего живота. За тонкой стеной слышался невидимый Волхов — вода плескалась, тяжело дышала, иногда словно с усмешкой шлёпала волной по сваям. Этот звук был упрямым напоминанием: город смотрит, ждёт, не верит, и проверка только начинается.

В горнице стоял влажный, тяжелый воздух, смешанный с запахом плесени и копоти. Лучина чадила в глиняной плошке, сизый дым вился ленивой лентой и вязко прилипал к закопченному потолку, будто пытался просочиться в щели и сбежать наружу. На длинной лавке теснились семеро слуг: у одной руки красные, обваренные водой, у другого — глаза бегают, ни за что не задержатся. Остальные — сгорбленные, притихшие, будто их сюда согнали, как овец перед бурей.

Кира стояла посреди, в простой серой рубахе из грубой шерсти, без пояса, без каких бы то ни было украшений. Волосы собраны на затылке, лицо бледное, утомлённое — под глазами тени, но взгляд прямой, холодный, в нём что-то резкое, будто у человека, который уже прошёл сквозь тревогу и теперь держит себя на одной только воле.

— Садиться я не просила, — спокойно произнесла она, ни на кого не смотря, но в комнате сразу стало теснее. Лавка жалобно скрипнула — двое поспешно поднялись, остальные неуверенно потянулись за ними, словно боялись отстать.

— Так вот, — продолжала Кира, всё так же спокойно, без крика, но каждое слово ложилось тяжело. — Раз уж князя нет, порядок будет через меня. Слушать будете не слухи, а меня. С сегодняшнего дня кладовая закрыта. Ключ у меня.

— А мы как мёд брать будем? — спросила баба в сером платке, морщинистая, с тонкими губами, голос хриплый, как от старого дыма. — Князю ведь подавай мёд на стол.

— Брать будешь, когда скажу, — отрезала Кира. — Сколько нужно — я сама взвешу. Без меня ни кусочка.

— А если не успею? — баба подняла глаза, в них застыли тревога и злоба. — У меня печь топить, вода, всё на мне.

— Значит, ночью успеешь, — спокойно сказала Кира, не дрогнув. — Как звать тебя?

— Улита, — ответила та, всё ещё не поднимая взгляда.

— Улита, если хоть каплю мёда утащишь —