Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Я снова посмотрел на карту. Жирные черные крестики, соединяющие мои владения в единую сеть. Нервная система. Мозг на Лисьем Хвосте, руки в Невьянске и Тагиле.

— Мужики, — сказал я тихо, но с нажимом. — Если мы это сделаем… Если мы свяжем заводы невидимой нитью… Мы станем непобедимы. Конкуренты могут перекрывать дороги, бандиты могут грабить обозы. Но информация будет летать поверх голов. Мы будем знать цены на чугун раньше, чем их объявят на рынке. Мы будем знать о поломке через пять минут после того, как она случится. Это власть. Настоящая власть.

Ефим Черепанов, молчавший все это время, вдруг хлопнул ладонью по столу.

— А ведь верно! — глаза его горели. — Я тогда смогу у Мирошки спросить, как он цилиндр расточил, не выезжая из Тагила! Чертеж, конечно, не передашь, но цифры-то! Размеры!

— В корень зришь, Ефим, — улыбнулся я. — Цифры. Размеры. Приказы.

Я свернул карту.

— За работу. Фома, готовь маршрут. Раевский, проверяй аппаратуру. Архип, собери все необходимое — готовьтесь к отъезду. Завтра мы начинаем тянуть паутину.

И когда все разошлись, я еще долго стоял у окна, глядя на темные силуэты уральских гор.

Будущее не приходит само. Его не привозят на красивых каретах из Петербурга. Будущее приходится тащить на своем горбу, прокладывая путь через бурелом, грязь и косность. Но когда-нибудь… Когда-нибудь эти крестики на карте превратятся в вышки сотовой связи. А пока — сосны, медная проволока и мальчишки с горящими глазами, отстукивающие точки и тире в морозную пустоту.

— Точка-тире-точка, — прошептал я в темноту. — Прием.

* * *

Две недели превратились в бесконечный, выматывающий марафон. Если кто-то думает, что прогресс — это красивая картинка из учебника, где гений в белом халате нажимает кнопку, а мир вокруг расцветает садами, то этот кто-то идиот. Прогресс — это грязь, пот, мат и стертые в кровь руки.

Фома с командой ушел на «Ерофеиче» еще затемно. Наш вездеход, рыча, как разбуженный с похмелья медведь, уехал на Лисий, чтоб взять самое ценное, что у нас было: ящики с «Серией Б», сотни саженей медной проволоки и подростков-радистов.

Я смотрел им вслед и молился всем богам, которых знал — от Перуна до Ома, — чтобы эта шайтан-арба не застряла посреди тайги.

План был прост, как выстрел в упор, и так же опасен. Четыре точки. Четыре узла, на которые мы натягивали нервную систему нашей маленькой империи.

На Ведьмином пальце все установили быстро.

Холм у Шайтанки. Лысая, продуваемая всеми ветрами верхушка, торчащая посреди леса, как прыщ на носу. Фома докладывал через гонца (по старинке, мать ее): «Залезли. Ветер такой, что портки срывает. Мачту ставили вчетвером, чуть не поседели. Санька-радист воет, говорит, холодно. Дал ему тулуп и термос со сбитнем. Отогрелся быстро. Мужики остались временную избушку ставить. Мы пошли дальше».

— Временную избушку, — хмыкнул я, читая записку. — Это хорошо. Дешево и сердито. Ничего, потом и сруб под радиоточку сделаем.

Следующая точка далась тяжелее. Деревня Быньги. Старообрядческое гнездо, где на каждую новую гайку смотрели как на печать антихриста. А нам нужна была колокольня заброшенной церкви Николая Чудотворца. Высокая, крепкая, идеальная для антенны.

Фома писал скупо, но я живо представлял себе эту картину. Местный поп, отец Никодим, встретил их с вилами. Буквально. Стоял на паперти, тряс бородой и орал про «бесовские нити» и «ловлю душ человеческих».

— Пришлось применить дипломатию, — рассказывал вернувшийся казак, утирая пот. — Фома ему сначала про физику пытался, про молнии… Поп ни в какую. «Гнев Божий», говорит, «нельзя отводить». Тогда Фома достал из заначки бутыль кагора, что Степан прислал, и сел с ним на ступеньки.

Два часа они «богословствовали». В итоге сошлись на том, что медная проволока — это не ловушка для душ, а богоугодный громоотвод, спасающий храм от огня небесного. Поп, раскрасневшись от кагора и важности миссии, лично благословил мачту, окропив ее святой водой.

— Главное, чтобы вода в контакты не попала, а то будет и гнев, и искра Божья, — пробурчал я. слышно меня? я тебя не слышу

В Шурале было проще. Высоченная сосна на краю вырубки, с которой видно полмира. Радиста, щуплого Ваньку, загнали на верхушку, привязали ремнями, как мартышку. Он там соорудил себе «гнездо» из досок и веток.

На горе Лисья был небольшой сруб. Охотники сделали. Сруб был добротный. Его и использовали — лучше и не придумать.

Ну и последняя — чердак в самом Тагиле. Дом приятеля Степана, купца второй гильдии. Там было тепло, сухо и пахло пирогами. Это место досталось Петьке, самому башковитому из моих учеников. Ему предстояло быть «ухом» в сердце владений Демидова.

* * *

Две недели я жил как на иголках. Демидовские приказчики косились, видя, как я каждый день смотрю на небо, словно ожидая второго пришествия. Илья Кузьмич ходил за мной тенью.

— Андрей Петрович, — басил он, — неужто и впрямь заговорит? Без проводов-то, по воздуху?

— Заговорит, Кузьмич.

И вот настал день Х.

Полдень. Солнце, слава богу, пробилось сквозь тучи, обещая хорошую проходимость сигнала. Мы собрались в моем кабинете на Невьянском заводе.

Раевский, уставший от установки всех антенн и просто марш-броску по тайге, сидел за столом перед аппаратом. На столе — громоздкий ящик с катушкой Румкорфа, батарея лейденских банок и ключ Морзе. Рядом — приемник с когерером: стеклянная трубка с металлическими опилками, сердце всей системы. И молоточек-декогерер, готовый встряхнуть эти опилки после каждого импульса.

Илья Кузьмич стоял рядом и нервно крутил в пальцах потухшую трубку.

— Готов? — спросил я. Голос был хриплым.

— Готов, — выдохнул Раевский. Рука его зависла над ключом.

— Давай.

Саша нажал на ключ.

ТРРРАСЬ!

Искра в разряднике щелкнула так, что Кузьмич вздрогнул и перекрестился. Синяя и жирная.

«ЛИСИЙ ХВОСТ ОТЗОВИСЬ» — отбивал Раевский. Точка-тире-точка-точка…

ТРРРАСЬ-ТРРРАСЬ…

«НЕВЬЯНСК НА СВЯЗИ» — ушло в эфир.

И тишина.

Только тиканье часов на стене. И тяжелое дыхание столпившихся мужиков.

Секунда. Две. Пять.

Я смотрел на когерер. Если сигнал не пройдет… Если цепочка прервется… Если Ванька на сосне уснул, или монахи в Быньгах перерезали провод, или Петька в Тагиле решил, что пироги важнее…

— Молчит… — прошептал Кузьмич. В его голосе не было злорадства, только страх. Страх, что чуда не будет.

Десять секунд. Двадцать.

Ладони вспотели так, что