Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

отозвался Тарасов, откинувшись на стуле. — Классика жанра. Синдром Мюнхгаузена. Девочка из глухого монастыря, где на неё всю жизнь не смотрели, вдруг получает внимание, заботу, ореол избранницы. Сёстры шепчутся, настоятельница носится. Это же мечта, а не болезнь. Она сама себя ковыряет втихаря, гвоздём, иглой, чем угодно, а раны выдаёт за чудо. Поставить ей в палату скрытую камеру на сутки, и всё чудо как рукой снимет.

— Слишком ровные края, — качнула головой Зиновьева, разглядывая фотографии ран на планшете. — Я смотрела снимки. Гвоздём и иглой так не сделаешь, останется рваный край, ссадина по краю, следы нескольких попыток. А тут аккуратная округлая ранка, будто кровь просто выступила сквозь кожу. И симметрия смущает, ровно центры ладоней, ровно ступни. Самоповреждение так не ложится. Я бы копала в сторону свёртываемости. Болезнь фон Виллебранда, к примеру, лёгкая форма может всю жизнь сидеть тихо и вылезти под стрессом. Или тромбоцитопения. Надо ждать коагулограмму, тогда и поговорим предметно.

— Гемофилия у женщин почти не встречается, — задумчиво проговорил Грач, сцепив пальцы под подбородком. — Носительство — да, болезнь, крайне редко. Но дело даже не в этом. Если это системная коагулопатия, если у неё кровь не сворачивается как надо, почему она течёт только из ладоней и ступней? Почему не из дёсен, не из носа, не синяки по всему телу? Любая болезнь свёртываемости бьёт по всему организму разом, а тут, пять точек, и все строго по канону распятия. Это не коагулопатия. Это что-то локальное. Может, васкулит мелких сосудов с такой вот странной географией. Но почему именно эти места, я не понимаю.

— А психика? — подал голос Семён. — Она же сама говорит, течёт, когда молится до исступления, когда пугается. Это ведь не случайно. Сильное чувство и сразу кровь. Может, тут дело не в одном теле?

— Семён, не начинай, — поморщился Тарасов. — Сейчас ты мне про стигматы расскажешь и про божий промысел.

— Я не про стигматы, — Семён покраснел, но не отступил. — Я про то, что чувство гонит тело почище иной болячки. Стресс поднимает давление, спазмирует сосуды. Может, у неё на сильном волнении где-то и лопается, а место… ну, куда мысль направлена. Она же на свои ладони смотрит, когда молится, про раны Христовы думает.

— Складно, — кивнула Зиновьева. — Только недоказуемо. Чувство в пробирку не нальёшь и под микроскоп не положишь. Давайте сперва исключим то, что измеряется. Коагулограмма, тромбоциты, факторы свёртывания. Будет кровь чистая, тогда и вернёмся к твоей психосоматике.

Спор пошёл по второму кругу, и в этом кружении была своя злая прелесть. Каждый тянул одеяло в свою сторону, каждый был отчасти прав, и ни один пока не попадал в цель.

Я слушал их и молчал, прислонившись к подоконнику.

И впервые за всю эту чёртову неделю что-то в груди у меня отпускало. Радулов, Серебряный, паутина Канцелярии, мёртвая тишина на линиях, мать, всплывающая по капле, весь этот мутный, безвыходный омут, в котором я барахтался семь дней, отодвинулся на шаг. А на его место встала она, красивая, честная медицинская загадка, у которой есть ответ. Просто этот ответ надо найти. И это я умел.

Я смотрел на доску. Тарасов был не прав, я нутром чуял, что девочка себя не режет, слишком настоящим был её страх. Зиновьева искала там, где искать положено, в крови, и в этом был резон. Грач задал верный вопрос, единственно верный, почему именно эти пять точек. Но ни у кого из них не сходилось одно, то, на чём спотыкался и я сам. Жжение.

Эта девочка чувствовала, как место будущей раны начинает гореть изнутри за час до крови. Ни фон Виллебранд, ни тромбоциты, ни васкулит так себя не вели. Кровь не предупреждает о себе зудом. А у неё, предупреждала. Где-то здесь, в этом жжении под кожей и в её исступлённой ночной молитве и пряталась разгадка, я это чувствовал. Только пока не видел.

— Версий три, — подвёл я итог. — Самоповреждение, коагулопатия, локальный васкулит. Дожимаем все. Тарасов, камеру в палату я не дам, это унизительно и преждевременно, но сестринский пост рядом и почасовой осмотр организуй. Зиновьева, на тебе вся кровь, выжми из неё всё. Грач, твой вопрос про географию, твой и есть, думай, почему ладони и ступни. Завтра жду гипотезы.

Команда зашевелилась, задвигала стульями, потянулась к планшетам и пробиркам, и в этом деловитом шевелении было что-то целительное для меня самого. Семь дней я не мог ничего, только ждать, сторожить да гадать, откуда прилетит. А тут лежало дело, понятное, моё. Я снова стоял во главе стола, перед доской с симптомами, в окружении людей, которые умели думать, и мир на делался простым и поправимым.

На плечо мне опустилась знакомая тяжесть. Фырк объявился из ниоткуда, уселся поудобнее, обвив хвостом мою шею, и оглядел исписанную доску с видом знатока.

— Слушай, двуногий, — сказал он мне в ухо, деловито почёсывая лапкой за ухом. — А я ведь соскучился. По вот этому всему. По нашим ребусам. Хорошая загадка, чистая, без всякой вашей астральной мути и имперских заморочек. Кровь из ниоткуда. Огонь под кожей. Четыре точки, — он причмокнул, будто пробуя загадку на вкус. — Давно мы с тобой ничего этакого не грызли. Соглашайся, а?

Я усмехнулся про себя и едва заметно кивнул.

— Согласен, — сказал я тихо. — Ищем дальше.

Глава 12

Девушка на кушетке прижимала перебинтованные кисти к груди и смотрела на меня так, будто я уже занёс над ней что-то острое. Бледная до синевы под глазами, в серой холщовой рубахе послушницы, из-под подола торчат босые ступни, тоже схваченные бинтом на подъёме. Сквозь марлю на правой ладони проступило бурое пятно размером с пятак. Свежее.

— Сестра Мария, — я придвинул табурет и сел, чтобы оказаться с ней вровень, а не нависать. — В миру — Мария Соколова, так в карте записано. Верно?

Она кивнула, недовольно поджав губы.

— Хорошо. Сейчас мы возьмём у вас кровь. Много, из вены, несколько пробирок, это не больно и не страшно, обещаю. А потом будем смотреть, что у вас в этой крови не так. Договорились?

У меня над левым плечом кто-то завозился, и в ухо пополз знакомый ехидный треск.

— Договорились, ага. Ты ей ещё леденец пообещай, двуногий. Кровь у неё из ниоткуда хлещет, а ты тут