Рассказы 28. Почём мечта поэта? - Артем Гаямов

Казалось, прошла целая вечность, пока он сумел просчитать, что в одну из трех клеток впереди – смежную слева – можно поставить единицу. И сам встал туда – верно.

Очередной ворох цифр, десятки хлопков и, наконец, решение – направо, опять на диагональ.

Следующий ход, горящие от хлопков ладони, беснующееся сердце, дрожащие колени… Организм теперь функционировал по полной. Но самое главное – мозг работал и давал верные подсказки. На смежную справа.

Куда именно идти, Сева не сомневался. Если Саша тоже томилась внутри квадрата, то наверняка в углу, причем на максимальном расстоянии – по диагонали. Девочка не умела играть в судоку, а значит, могла только бежать, бежать, бежать вперед и раз за разом оказываться в заточении темного угла. От этой мысли щемило в груди и хотелось самому рвануть со всех ног, но Сева сдерживался как мог и терпеливо просчитывал варианты.

Примерно на десятом ходу он осознал, что каким-то необъяснимым образом продолжает видеть уже исчезнувшие цифры. Секунд десять, не больше, но все равно это было удивительно. Будто Сева то ли отставал от хода времени, то ли вообще на эти десять секунд зависал в прошлом. В общем, хлопать теперь требовалось реже, а продвигаться вперед – легче.

Дважды приходилось возвращаться на клетку назад, и это пугало до чертиков. В голову сразу лезли панические мысли, что искомый путь займет целую вечность или же его вообще не существует. Однако на практике весь маршрут уложился в двадцать один ход.

«Очко», – облегченно вздохнул Сева, делая шаг в угловую клетку.

* * *

Саша действительно была здесь. Невидимая, но четко осязаемая, девочка вцепилась в Севу мертвой хваткой и прошептала сквозь слезы:

– Ненавижу твою судоку!

– Тише, тише… – Сева на ощупь погладил ее по голове и только теперь понял, что звуки вернулись. – Это не судоку, а черт знает что!

– Ну да. Твоя любимая игра плюс моя любимая игра.

– Вот так поворот! А какая твоя любимая игра?

– Да там, в телефоне. Надо ходы угадывать, чтоб из одного угла в другой попасть. А раз ошибаешься, и все сначала.

– Бред какой-то! И почему это твое любимое?

– Не знаю. Затягивает. – Саша вздохнула и шмыгнула носом. – У меня никогда не получалось.

– Ну вот – считай, сегодня получилось. Дурочка. Как бы ты вообще без меня справилась?

– Не справилась бы.

Девочка сказала это странно, многозначительно, и Сева внезапно почуял подвох.

– Погоди, а чего ты вообще со мной пошла? Какое твое желание?

– Мне тоже на два года назад нужно.

– На два года? И что там у тебя? Танцы, длинные волосы, молодость?

– Там мама.

– В смысле «мама»?

– Живая мама.

Сева надолго замолчал. Темнота вокруг становилась все холоднее, будто сгущалась, окутывая пронизывающей пеленой, беря в морозный плен. Казалось, еще чуть-чуть – и отовсюду с хрустом лед проступит. Дрожа от холода, Сева заставил себя снять свитер, накинул на плечи Саше.

– Зачем, дядь?

– Как зачем? Холодно.

– Мне не холодно.

– Точно?

– Точно.

– Ну смотри. Как знаешь. – Он снова надел свитер. – А папа у тебя хоть есть? А то мне все казалось, что он так и не появится.

– Правильно казалось. Я ему наврала, что у подружки останусь с ночевкой.

– Что? Что ты сделала?! Зачем?! – Сева совсем растерялся.

– Из-за Средизимья, забыл? Без тебя бы я сюда не дошла.

– А с чего ты вообще решила, что я сюда пойду?

– Решила, потому что другой дядя… Который дневной…

– Антоха?

– Ага. Я слышала, как он говорил про твоего пса и про то, что ты мучаешься.

– А он откуда узнал?

– Наверно, вы с ним выпили и ты рассказал. Обычно так бывает. И я знала, что у вас бутылка спрятана. А без бутылки не победить фантома. Видишь? Все сходится.

– Да уж. Молодец. – Сева покачал головой со смесью одобрения и осуждения. – Значит, ты врунья, матерщинница, и вдобавок людьми манипулируешь?

– Ага. И еще вшивая.

– Да, точно. Еще и вшивая. – Он погладил девочку по голове. – А что ж ты папе не рассказала про Средизимье?

– Да он непьющий. Толку от него!

Саша коротко фыркнула, и Сева рассмеялся. Девочка, чуть подумав, тоже прыснула со смеху, но тут же совершенно серьезно произнесла:

– Знаешь, папа… он – ненастоящий.

– Который фантом?

– Да нет, не фантом, другой. Тот, который настоящий, он тоже ненастоящий. Приемный. Ему на меня плевать.

– Погоди-погоди… – Сева вспомнил тычущиеся в лицо фотографии. – Почему плевать? А как же вот это вот все? «Мы с ней в цирке, мы в дендрарии», или как там? Это все было или нет?

– Это когда мама была жива. Она и фотографировала. А он маму очень любил, поэтому меня удочерил. А теперь так… терпит. Но… спасибо, что в детдом не сдает.

Последняя фраза прозвучала как повторенная за кем-то, наполненная чужой уверенностью. У Севы от обиды за девочку сжались кулаки.

– Моя мама все равно умрет, – вдруг сказала Саша. Сказала с той небрежностью, за которой всегда таится застарелая боль. – И твоя собака тоже. А мы ничего не сможем сделать, потому что ничего не будем помнить.

– И это всё? Всё, что могут эти твои силы Средизимья? Перенести в прошлое? И не дать ничего изменить?

– Не знаю. Может, еще что-то могут. А вообще… – Девочка крепче обняла Севу и понизила голос до шепота: – Дядь, я очень хочу тебе помочь.

– А я тебе, Саш.

Эти слова так и не успели прозвучать, пропали, едва сорвавшись с губ, зависли где-то между. Из темноты неожиданно вырос круглый циферблат механических часов, и Сева обнаружил, что лежит с широко раскинутыми руками в снегу посреди парка. Рядом в кустах вдруг замаячил золотистый хвост, а затем вынырнуло круглое детское лицо с голубыми-голубыми глазами.

– Ну чего ты? Надо же руками двигать, чтоб ангел получился!

– А? – растерянно переспросил Сева и часто заморгал. – Ага.

Лежа в снегу, он послушно задвигал руками. А девочка подскочила, нависла сверху, ласково ущипнула за нос. Рука пахла чипсами с беконом, из-под шапки спускались золотистые волосы, собранные в хвост.

– Пап, а давай потом снеговика слепим?

– Сашуль, ну какого еще снеговика? – донесся приближающийся женский голос. – И так устала после танцев. Сева, ну скажи ей!

– Слепим, Санька. – Сева улыбнулся во весь рот. – Обязательно слепим.

Александр Сордо

Почем мечта поэта?

Все началось во времена, когда стихов еще не было, но в воздухе витала искристая поэзия детства. В сутолоке жизни всегда было место праздникам. Хэппи мил с