Рассказы 28. Почём мечта поэта? - Артем Гаямов

были только я, Маша да ее подружка. Подружка выглядела типично: кривоватое каре цвета подтаявшего снега, желтая помада и чокер на шее. Не смог удержаться от дежурной шутки:

– Черный пояс?

– Да.

Она смотрела не мигая. Я растерялся, понял, что проиграл. Каждый раз забываю, насколько бывают бесстыжими эти поэтические леди. Наконец кивнули друг другу и протянули руки.

– Крис.

– Леон.

– Тот самый? Рудский? Друг Геры… Гвоздева?

Я потер пальцем бровь. Тот самый. И да, друг Геры Гвоздева. «Тот самый» – лауреат поэтической премии «Дух эпохи». Овации, мешок денег и перо в золоте с жемчугом на подставке. Мне третью неделю говорят «тот самый», уже привык. А вот Германа нет два месяца – и к этому я привыкнуть не могу.

Гвоздев, так не похожий на поэта, был им больше, чем кто-либо из нас. Он вообще был много кем. Журналистом, сантехником, радиоведущим, маляром и вроде бы пару раз переводчиком. Крепкий, смуглый, бровастый, он точно состоял из одних прямых углов. Гвоздев была его настоящая фамилия. И стихи у него были такие же – точно гвозди с квадратными шляпками. Он вколачивал слова в строку, а они звенели, рассыпаясь дробным эхом по страницам.

Герман воспевал город. Видел красоту в обыденном. Он был из тех, кто молился фонарному столбу и искал красоту в блеске питерских луж. Пока я препарировал души и тянул за тугую леску кровавое мясо родом из детства, пока Мания творила миры и сказки, сверкающие в мозгу мифрилом и лазуритом, Гвоздев признавался в любви трамваям.

Это было безумие. И это безумие завораживало. Оно поблескивало, гулко грохало на поворотах строф, лязгало дверьми и хватало за подошвы ботинок. Мания знала, каково это. Она переехала в Питер три года назад. Сначала думала, что на время. Но ее не отпустила трясина Невы, как не отпустила любовь к сказкам и – к самому Гвоздеву.

Она может знать что-то. Новые зацепки. Ключи к разгадке.

– Маша, мне важно знать. У тебя остались какие-то его… наброски, записки? Там могут быть намеки. Может, он не сам…

– Думаешь, я не перерыла все записные книжки? Переписки? Аккаунты?! – вспыхнула она и тут же успокоилась. – Леон, там нет намеков. Откуда им быть? Как ты себе это представляешь: его убили, но перед этим дали сделать запись в черновике?!

– Тогда, может, он написал туда, – с нажимом произнес я, – о том, что собирается… сделать. Или какие-то имена. События. Странности.

– Я бы давно сказала, будь оно так. – Мания устало прикрыла веки. – А странности… нет их, если специально не искать.

– А если искать?!

– Услышишь треск совы на глобусе.

– Мания, я прошу тебя, дай мне хоть что-нибудь, – хрипло пробормотал я, уставившись в бокал. – А то я сопьюсь к черту. Не верю, что он просто так…

– Ладно. – Мания дернула щекой. – Мне показался странным последний черновик. Даты нет, но, похоже, тот же день. Почему его потянуло к земле? Вот, прочитай.

Она достала из-за пазухи книжечку с пол-ладони размером, протянула мне, раскрыв на последней странице – там косым острым почерком Геры было набросано:

Разметав кирпичи трансформаторной будки,

Разродилась земля пустотелым драконом.

Сквозь асфальт расцвели огоньки-незабудки,

И сложилась изба из темнеющих бревен.

Я сглотнул.

– Вот скажи мне, Леон, что это за есенинщина? Гера же такого не писал. Какая изба, какой дракон? Почему незабудки? И почему он бросил недописанные стихи и вышел в окно?

– Он ушел, – глухо уронил я. – Ушел в эту избу. Мы похоронили куклу.

Мания допытывалась, что со мной происходит, но я не хотел ее ввязывать в это. Тем более – ее подружку, которую видел впервые. Договорился, что расскажу ей все, если выясню какие-то подробности. Вырвался из хватки ее увитых фенечками рук, кинул на стол деньги и убежал. Если рассказ Палеева подтвердится, то останется свести детали воедино и разобраться, что с этим делать.

Той ночью я спал плохо. Мерещились пикирующие на дом звездолеты, снилось, что я бреду сквозь пургу, а пятки кусают адские собаки с горящими глазами и ядовитыми клыками. Меня закружил хоровод сатиров и фавнов, метель залепила глаза, рот, нос – я проснулся оттого, что задыхаюсь.

Когда приступ прошел, я уснул мертвым сном и проспал до обеда. До четырех часов лежал без сил, а потом поехал к матери. Она должна была прийти с работы.

Мы пили чай, сервиз из стеклянного буфета томился пряной индийской заваркой, на тарелке крошился медовик, в желудке оседала кура с вермишелью. Мама забрасывала меня вопросами. Я вяло отвечал, ковыряя торт.

– Леонид, – она всегда называла меня полным именем, – когда новый сборник? Я его со старшими классами буду проходить.

– Да брось, мам… – усмехнулся я. – Сэр говорит, в этом месяце. Они сейчас Гвоздева допечатывают, уже разошелся. Потом за мой возьмутся. Иллюстрации готовы, сейчас верстают, так что скоро. Цифры не называют, но тираж обещают тоже большой – после премии ажиотаж еще не спадет…

– Я тобой горжусь. И папа бы…

– Не надо.

Чашка вздрогнула в руке, на блюдце пролилось. Я наклонился, отпил немного, чтобы унять заколотившееся сердце. Мама печально гладила меня по руке.

– Прости, – вздохнула она. – Но ты правда молодец, сынок. Правда…

Я глядел на тщательно завитые давно седые локоны, любовался, как они пружинят на плечах. Мама всегда умела выглядеть на пять с плюсом, и возраст ей ничуть не мешал – кажется, напротив, лишь подчеркивал ее благородную строгость.

Ребята на ее уроках всегда ходили по струнке – хотелось соответствовать, когда находишься в одном классе с воплощенной безупречностью. Мама была из тех учителей, кто держал порядок, не повышая голос. И что странно, в нашей гимназии было много учительских сынков, однако только одного меня ребята не травили, лишь иногда подкалывали.

– Мам, а можно у тебя кое-что спросить? Про школу.

– М-м… да, – удивленно протянула мать, кладя ложечку на салфетку.

– Помнишь, когда пропал Леша Савенков… – осторожно начал я.

– Помню. – Мама укоризненно приподняла бровь над оправой квадратных очков. – Ты серьезно? Надеюсь, ты не материал собираешь?

– Материал… Брось, мам, ты чего?!

– Не надо об этом, Леонид. По-человечески прошу, не пиши. Это трагедии. Трагедии живых людей, которым больно. Нельзя…

– Да не собираюсь я об этом писать! – возмущенно перебил я. – У меня еще есть какая-то совесть! Мам, прекрати. Я другое хотел спросить. Его нашли? А то сколько лет прошло, пятнадцать?

– Ше… семнадцать, – поправилась мать. – Не нашли до сих пор. И Катю Евстигнееву. И Стаса Маркелова – ты его не помнишь,