Сундук безумного кукольника - Нина Евгеньевна Ягольницер

А сейчас сама горячо и сбивчиво говорила эти слова, чувствуя, что непременно должна убедить во всем этом странного парня, пришедшего в ее жизнь сквозь зыбкую завесу веков и не понимающего такой простой и важной вещи: ты у себя один, и другого уже не будет…

Он молчал, но ответа она и не ждала, зная, что не убедила его, почти физически ощущая ладонями разделявшую их стену времени. Молча закончила перевязку, собрала пакет с грязными бинтами, стянула перчатки. Наконец все было сделано, и ничем не разбавляемое молчание загустело, будто остывающий клейстер, делаясь душным и вязким.

– Как можно жить в таком мире? – Мэгги спросила это, по-прежнему не ожидая ответа, – как можно жить там, где ничего нельзя удержать? Где все, что любишь, может исчезнуть просто потому, что закончились бинты или умер конь? Ради чего жить в мире, где нет ни надежды, ни счастья?

Сквайр вспыхнул:

– Ради каждого дня! – горячо проговорил он, как нечто давно уже обдуманное и решенное, – ради каждого рассвета, когда в стойле не замерзли телята! Ради каждого заката, когда для всех есть ужин! Ради каждой весны, до которой мы дожили! Ради каждого Рождества, когда достаточно живых детей, чтоб сомкнуть руки в хороводе вокруг Большого Лэрда. Ради того, чтоб однажды утром кто-то попросил поесть после пяти ночей жара, когда ты сидел у его койки, обтирая ему лицо талым снегом! Ради того, чтоб впервые посадить ребенка верхом! Чтоб вырезать для него из дерева игрушечного охотника и узнать, что он назвал его твоим именем. А уж счастье – это вообще сколько угодно! Я не знаю, о чем можно мечтать здесь, где ни в чем нет отказа. А у нас с этим просто! Знаешь, что такое счастье? Это когда сидишь ночью за книгой и ешь сухарь с джемом. А значит, в поместье достаточно здоровых мужчин, чтоб этой ночью кто-то другой собирал скот на выгоне. Достаточно жира, чтоб тратить его на свечи для чтения. Достаточно хлеба, чтоб подсушивать его в очаге, и вволю яблок, чтоб был джем. Чего еще?

Мэгги молчала, тяжело дыша и глядя ему в глаза. Быть может, она не все истолковала правильно в мозаике гэльских и норманнских слов. Быть может, что-то наспех додумала, залатав прорехи тем, что казалось ей правильным в этой отповеди. И все равно знала – она поняла его. Совсем недавно она точно об этом же говорила с матерью, изнемогая от материнской упрямой узколобости… Только сейчас тот спор казался таким же бессмысленным и бесполезным, как споры о выкройках рукавов эпохи Реформации, будто дурацкие рукава что-то могли изменить в навсегда ушедших веках.

Вот сейчас. Сейчас, пока он настежь распахнут в своей минутной горячей откровенности, было самое время задать тот самый, необходимый, важнейший вопрос, который мучил ее с первой же их встречи. Нет, она не станет лезть с расспросами о семье, она же обещала. Она даже не станет спрашивать, как это произошло. Она сама это придумает, если надо. Да что она, фильмов не смотрела, что ли… Она просто хочет узнать эти жалкие несколько цифр, год его рождения…

Мэгги задержала дыхание. Несмело отвела взгляд.

– А… а кто это, "Большой Лэрд"?..

Сквайр, уже успевший пожалеть о своей вспышке, знакомым Мэг жестом натянул повыше одеяло:

– Это старая ель. Отец говорил, ей больше двухсот лет, и она никогда бы не выстояла так долго, если бы не наш дом, укрывающий ее от ветра. Мы всегда украшаем ее к Рождеству.

Она замолчала, не поднимая глаз, уже жалея, что полезла в чужую воспаленную душу, и в то же время всей сутью своей поднимаясь на цыпочки, вытягиваясь к узкому окошку его разума, мучительно желая хоть на миг заглянуть туда, в чужой мир, и понять, действительно ли он существует.

– Сквайр, – прошептала она, – почему ты не хочешь рассказать, что с тобой случилось? Чего ты боишься? Ведь тебе… наверняка невыносимо.

А он лишь пожал плечами:

– Как раз впору. И бояться мне уже нечего. Я свое отбоялся.

***

Мэг больше ни о чем его не расспрашивала. Она приняла своего странного пациента таким, каков он был, раз и навсегда выбрав самое простое объяснение его чудачествам и не собираясь искать других.

Она приходила к Сквайру почти каждый день. Приносила букетики вереска. Все ловчее, все глаже вставляла меж гэльских слов среднеанглийские. Отчаялась объяснить ему, почему в палате горят яркие лампы, в которые никто не подливает масла. Делала уколы, каждый раз клянясь, что лекарств полная больница. Меняла повязки, уверяя, что ни одна женщина не стирает бинты, и ему нечего стыдиться. Почти заставляла есть, снова и снова напоминая, что в стране мир, с продовольствием никаких трудностей, и если он захочет еще мяса или пирога – ему тут же принесут.

Однажды, всего на миг потеряв терпение, она проговорилась, что многие пациенты вообще едва прикасаются к больничной еде, потому что считают ее пресной и однообразной. Сквайр онемел от негодования, а потом был рассеян и неразговорчив, мрачно глядя в светлый квадрат занавешенного окна, будто за ним притаились целые орды людей, из-за безалаберности которых уже к выходным наступит голод.

Мэг помнила о его мимолетном признании в неизвестном ей преступлении, но не задерживалась на этих мыслях ни на миг, уверенная, что и этот неизвестный ей кусок ребуса лежит там, за чердачным окошком, не имея никакого отношения к сегодняшнему дню.

Сквайр был ровно настолько же чужд всему прочему миру, насколько уместен в ее собственном. То ли сумасшедший, то ли просто пока непонятый, он был обломком ее утраченных сказок, пришельцем из воображариума ее детских лет, невесть как занесенным в ее прозаическую жизнь.

Им было уютно вместе. Она жила душой в четырех стенах его палаты, часами размышляя о нем и избегая Клоди и его расспросов, будто не допуская мысли о постороннем рациональном вторжении в омут их тихого Зазеркалья.

Сквайр тоже больше не заговаривал о своей прежней жизни, замерев в своем сегодняшнем дне и будто бы не думая о завтрашнем. Так подчас ведут себя те, у кого вовсе нет будущего, и они давно приняли этот факт. Он задавал бесконечные вопросы об электричестве, приборах на тумбочке, шприцах, раздающихся по внутренней связи гулких голосах и доносящихся снаружи автомобильных гудках. Без слов принимал явно не слишком понятные ответы, и порой казалось, что он специально не просил