Сундук безумного кукольника - Нина Евгеньевна Ягольницер

– Погодите, – глухо повторил он на почти чистом английском языке. Облизнул губы и продолжил, с запинками подбирая слова, – не наказывайте ее… Я скажу все, что хотите. Меня зовут Гордон Шарп. Сын землевладельца Мэтью Шарпа. Хватит, не возитесь со мной больше. Я здоров, меня можно судить.

В палате повисла короткая тишина, и Розен пробормотал:

– Ого… Да вы, оказывается, не такой уж ярый приверженец старых традиций. Что ж, это многое упрощает…

– Сквайр… – подала голос Мэг, но Розен лишь отмахнулся от медсестры, еще ближе подступая к пациенту.

– Мистер Шарп, успокойтесь. И соберитесь. Прошу вас, говорите медленно и раздельно, я понимаю не все слова. Когда вы родились?

– Не знаю точно, – пациент подобрался, натягивая одеяло, будто поднимая щит.

– Хотя бы приблизительно. Подумайте.

Сквайр-Гордон замолчал, покусывая губы:

– Мне двадцать два года. Даты своего рождения я не знаю. Когда я был ребенком, в церкви случился пожар, приходские книги не сохранились. Мои именины отмечали близ дня святого мученика Стефана.

Розен откашлялся. Порылся в кармане брюк, вынул двадцатифунтовую купюру и протянул пациенту:

– Вы узнаете эту леди, мистер Шарп? – ровно спросил он.

Гордон нерешительно взял банкноту, разгладил на одеяле и хмуро обозрел монарший портрет:

– Это королева? Какой страны?

– Великобритании.

– Вот как, – пациент снова провел по банкноте рукой, вглядываясь в молодое лицо, – я думал, она намного старше.

– Так и есть. Этот портрет не нов. Ее величество королева Елизавета – леди в почтенных годах.

Гордон вскинул голову так резко, будто прямо на лицо ему села пчела:

– Кто такая Елизавета?

Теперь уже Розен озадаченно нахмурился:

– Елизавета Вторая из династии Виндзор.

– Никогда не слышал этой фамилии… Но что случилось с Марией?

– Какой Марией, мистер Шарп?

– Марией Тюдор! Ее низложили, или Сатана наконец прибрал?

Розен задумчиво покусал губы:

– Вы о Марии Кровавой? Она скончалась от лихорадки, если я правильно помню. Но пусть ее судьба вас не заботит.

– Чихал я на ее судьбу, – пробормотал Гордон и тут же снова поднял глаза, – а по каким законам меня будут судить? Судом присяжных?

Розен умолк. Протер очки, водрузил их на нос и внимательно посмотрел пациенту в глаза. А потом проговорил очень мягко и серьезно:

– Давайте оставим политику. Объясните мне, мистер Шарп, что за вину вы себе вменяете.

Гордон глубоко прерывисто вздохнул, перевел глаза на безмолвную, известково-бледную Мэг, а затем обратно на хирурга.

– Я скажу только судье или священнику.

– Вы нам не доверяете?

Гордон помолчал:

– Каждому хочется, чтоб его запомнили лучшим, чем он был, – просто ответил он, – только не вздумайте наказывать сестру Мэгги. Она не знала, кто я на самом деле. Она просто была ко мне добра.

Розен кивнул:

– У меня вовсе нет нареканий к сестре Сольден. И, хотя вы вправе хранить от меня свои секреты, позвольте все же один вопрос: чье же имя выжжено на вашем плече?

Шарп опустил глаза к уже почти зарубцевавшимся ожогам. Осторожно провел по буквам загипсованной рукой тем самым движением, каким порой стирают пыль с имени на могильной плите.

– Это имя моей жены, – тихо и твердо проговорил он.

Хирург растерянно нахмурился, а потом спросил тем особым тоном, какой берут врачи, безошибочно ощутив чужой душевный вывих:

– Почему имя миссис Шарп увековечено таким способом?

– Я уже сказал – только судья или священник.

– Гордон, не упорствуйте, – мягко проговорил Розен, – я не лезу вам в душу из праздного любопытства. Я же знаю, что вы в беде. И я уверен, вам куда больше нужна помощь, чем наказание.

Шарп стиснул челюсти. На миг прикрыл глаза. А потом отчеканил:

– Там, где я вырос, за любой проступок виновного судил пастор. И, ответив за свои грехи, каждый мог считать себя прощенным. Никто больше не был вправе напоминать об однажды искупленной вине. Меня же просто изгнали. Пытали четыре дня, заклеймили и вышвырнули вон, хотя пастор точно знал, что со мной здесь сделают. За всякую чушь так не наказывают, сударь. А потому не нужно вам моих забот. И помощи мне уже не нужно. Я подожду суда.

Совершенно ошеломленный Розен обернулся к Мэгги. Затем снова обратился к Шарпу:

– Гордон, это неслыханно. В чем бы вы ни обвиняли себя – вас подвергли настоящему беззаконию! И объясните, ради всего святого, где вы, по-вашему, находитесь, и что вам тут грозит?

Шарп же обвел палату глазами:

– Я в лазарете тюремной крепости. Хотя, видит Бог, не так я ее себе представлял. Но где еще мне быть?

Хирург секунду помолчал, затем понимающе кивнул:

– Мистер Шарп, успокойтесь. Что бы вам ни сулили ваши родные, вы вовсе не в тюрьме. В чем я и предлагаю вам убедиться, всего лишь взглянув в окно.

С этими словами Розен шагнул назад и дернул шнур, поднимая жалюзи. В лицо Гордону ударил яркий свет, и глаза его налились тем же ледяным ужасом, что в первый раз, когда он пришел в сознание.

По-весеннему яркое небо сияло за окном, рассеченное углом крыши второго больничного крыла, и блестящая черточка летящего самолета стежком прошивала эту солнечную синеву.

Шарп сжался на постели, кровь отхлынула прочь, побледневшие губы шевелились в беззвучной молитве, только глаза, неестественно-огромные на истощенном лице, блестели навернувшимися от яркого света слезами.

Мэг попятилась. Больно ударилась о край двери, вырвалась из палаты и помчалась по коридору.

"За что ты здесь?"…

"У меня тоже батюшка был строг"…

"Ты не как они… Ты – как я"…

Да, да, Сквайр, чертов псих. Я не как они… Я такая же как ты, повернутая, поцарапанная, ненормальная… Потому-то ты и понравился мне, изувеченная родная душа, исчадие моего выдуманного рая…

Лица сестер и пациентов, мелькавшие мимо, встревоженные, удивленные, любопытные, сливались в одну вереницу. А Мэг неслась на седьмой этаж к солидной двери, за которой четверть часа назад должен был закончить рабочий день доктор Томас Клоди.

Она застала его у лифта и так ничего и не смогла объяснить, лишь невразумительно что-то лопотала, переводя дыхание. Но Невидимка понял. Бросив рюкзак на сестринском посту, он рявкнул что-то дежурной и рванулся за Мэг.

Они подоспели почти вовремя: в палате творился ад. Гордон, желтовато-землистый от боли, стоял у стены, неловко держа на весу сломанную в двух местах ногу и рефлекторно цепляясь за повязку на ребрах. Опрокинутая тумбочка валялась на боку в окружении бумаг, блистеров и салфеток, неприлично раззявив ящики. А Розен загораживал