Сундук безумного кукольника - Нина Евгеньевна Ягольницер

не в характере Эмили. А уж суховатый практицизм, с которым судья Сольден загоняла любые чувства и порывы в рамки здравого смысла, вовсе раздражал Мэг до зуда в затылке. Однако сейчас канцелярская рассудительность матери почему-то подействовала на нее успокаивающе.

– Ты не понимаешь, – пробубнила Мэг, – он совершенно одинок. Я понятия не имею, где с ним такое сотворили. Гордону помогут, я не сомневаюсь. Но мам, что его ждет? Бесконечные проверки на вменяемость… Социальные работники… Учетный номер в базе данных… Он станет очередным питомцем системы, никому толком не нужным, застрявшим между настоящим миром и ненастоящим. В котором отродясь не бывало никакого чертова сахара…

Она запнулась. А потом подняла на мать тоскливый взгляд:

– Ты поэтому всегда была так против моего клуба, верно? Ты боялась, что со мной случится нечто подобное?

Эмили вздохнула: она так привыкла к постоянному противостоянию с дочерью, что это по-детски горестное выражение причинило ей неожиданную боль и невыносимое чувство бессилия.

Не отвечая на вопрос, она опрокинула в рот остатки кофе и поморщилась:

– Прекрати истерику, Мэг. Рыжим, вроде нас, это вредно. Потом два дня глаза, как у белой крысы.

Сделав паузу, судья Сольден встала и потрепала дочь по нечесаным с утра волосам.

– Подожди драму разводить, – проворчала она, – я выясню, кто ведет дело твоего парня. Посмотрим, что можно придумать.

– Он не мой парень. И вообще, он женат, – огрызнулась Мэгги, уже не видя, как мать, выходя из кухни, закатила глаза.

***

Мелисса, дежурная медсестра постоперационного отделения, наслаждалась коротким периодом затишья. Обход уже закончился, часы посещений еще не начались, в холле царила сонная тишина, и движение прыгучих цветных шаров на экране мобильника навевало умиротворение.

А потому ритмичный стук каблуков, разнесшийся под старинными сводами, прозвучал раздражающе и даже неприлично. Медсестра вскинула глаза: к посту приближалась высокая рыжеволосая особа в брючном костюме и с кейсом неприятно-официозного вида. Инспекция?..

Мелисса подобралась, сунула мобильник за монитор компьютера и независимо выпрямила спину. А рыжая приблизилась, поправила очки в золотой оправе и прищурилась на бейджик дежурной:

– Здравствуйте, сестра О'Мур. Судья Сольден. Мне нужен доктор Генри Розен.

Мелисса с трудом оторвала взгляд от безапелляционно протянутого удостоверения, откашлялась и пролепетала:

– Я… сейчас сообщу. Одну минуту, ваша честь.

Рыжая стерва кивнула, и медсестре вдруг привиделось нечто неуловимо знакомое в ее чертах. Сольден…

– А вы случайно… – машинально начала она и тут же осеклась, – нет, ничего… Извините, мэм.

– Да, я мать Мэг, – отрезала рыжая, и вместо недавней растерянности Мелисса ощутила укол неприязни. Мэг Сольден – странноватая, всегда нелепо одетая, заносчивая и резкая на язык – никогда ей не нравилась. Она даже слегка злорадствовала, когда вчера та ушла в слезах, сдав форму и бейдж. А она, оказывается, дочурка судьи… Доктор Розен, видно, поставил ее на место, а она побежала жаловаться к мамаше. Сучка…

Опустив трубку внутреннего телефона, она холодно кивнула:

– Доктор вас ждет, ваша честь. Четвертый этаж, второй кабинет по коридору.

Глядя в удаляющуюся прямую спину, Мелисса впервые всерьез пожалела, что холл напичкан камерами видеонаблюдения. Нестерпимо хотелось показать вслед рыжей стерве незамысловатый "фак".

***

– Нет.

– Том… Доктор Клоди, послушайте…

– Я сказал "нет", – отрезал психиатр, невежливо отмахиваясь от Розена неизменным блокнотом, – я ценю вашу инициативу, мэм, но вы, похоже, превратно понимаете проблему. Я не виню Мэгги, она полна наилучших побуждений, но вам стоит выслушать лечащего врача, а не расстроенную девочку. Не знаю, что именно дочь рассказала вам, но моему пациенту нужен не прокурор, не судья и не пристав. Ему нужна помощь.

– Доктор Клоди, не машите у меня перед носом конспектом. Я же не машу перед вами ордером, – спокойно отозвалась Сольден. – Я пришла вовсе не с допросом. Я лишь прошу позволить мне поговорить с вашим пациентом. В конце концов, он сам изъявил желание поговорить с судьей. Быть может, со мной он будет откровенней.

– Шарп не просто жертва ДТП, – Клоди повысил голос, – и не просто умалишенный. С ним нужна величайшая осторожность и такт. Мне еще только предстоит разобраться в природе его болезни, но хоть на миг поставьте себя на его место! Вообразите, что нечто смяло вас, изломало, изжевало и вышвырнуло за пятьсот с лишним лет от вашего привычного мира! И не важно, откуда вы это взяли, важно лишь, что здесь и сейчас вы живете в этом кошмаре, и обратного пути нет!

– Не стоит тратить время, рассказывая мне о кошмарах чужих душ, доктор, – Эмили смотрела прямо в расширенные стеклами очков зрачки Невидимки, – поверьте, я кое-что знаю о безумцах. До административного суда я немало лет провела в обычной уголовке, мой муж был следователем, а свекор – судебным психиатром. Я видела, что делают те, кто слышит голоса, говорит с демонами, пришел из прошлого, из будущего, из космоса и из ада, мстит за неприкаянного обитателя собственного подвала и наказывает женщин за грехи своей матери. А потому просто позвольте мне поговорить с Шарпом. Я уверена – все его странности имеют совершенно логичное объяснение. А вы можете указать мне на дверь в любой момент, когда пожелаете.

Клоди долго молчал, почти физически ощущая, как Розен застыл у него за спиной, слившись со столом. Поганец Генри… Как ему хочется спустить ищеек…

Наконец он хмуро кивнул и отступил от двери…

…Когда судья Сольден вошла в палату, Гордон, облаченный в больничную пижаму, стоял у окна, опираясь на костыль и неотрывно глядя в щель между пластин жалюзи. Гладко выбритый, теперь он казался вовсе мальчишкой. Обернулся, и Эмили на миг ощутила, как неприятно ворохнулось сердце: она уже видела такие глаза. Опустошенные, неподвижные, замершие в ошеломленном недоумении. Такие глаза были у живых людей, приходивших опознавать тела родных. И у мертвых людей, убитых близкими. Эти взгляды казались Эмили оборванными криками. И за прошедшие годы она так и не сумела привыкнуть к ним.

– Мистер Шарп, – очень ровно проговорила она, – я мать Маргарет. И я судья. Мне сказали, вы готовы рассказать о ваших затруднениях человеку моей профессии.

Тот на миг опустил глаза и тут же вскинул на судью тревожный взгляд:

– Она больше не вернется?

– Нет, Маргарет здесь больше не работает, – уже договаривая, Эмили подумала, что человека с такими глазами не стоило прямо с порога расстраивать еще больше, но вдруг заметила, как лицо Шарпа просветлело.

– Вы ее простили, – пробормотал он, – благослови вас бог.

Эта фраза почти удивила Эмили… Удивила бы всерьез, если бы не была такой нелепо-понятной.

– Мне не за что прощать дочь, она ни в чем не