Сундук безумного кукольника - Нина Евгеньевна Ягольницер

– Ваша правда, – спокойно ответил он.

Повисла короткая неловкая пауза, и Эмили кивнула на окно, у которого стоял пациент:

– Сегодня прекрасный день, мистер Шарп, весна в разгаре. Как вам этот город?

– Он ужасен, – с усталой честностью ответил Гордон.

Судья шагнула вперед:

– Бывают дни, когда я полностью разделяю ваше впечатление, – кивнула она, – сядьте, вам наверняка трудно стоять. Гордон, Мэг рассказала мне о вас много странного. Но любые странности – это просто непонимание происходящего. Я хочу понять, что за беда с вами случилась. Я спрошу и хочу, чтоб вы ответили. Не лгите мне. Лучше просто откажитесь отвечать. И прошу вас, постарайтесь говорить только по-английски. Чем точнее я вас пойму – тем лучше для нас обоих. Кстати, почему вы скрывали, что знаете английский?

Гордон досадливо покачал головой:

– Я плохо знаю этот язык и никогда ни с кем не говорил на нем. Но сейчас у меня нет выбора.

– Тут вы правы, – отрезала Эмили, привычно беря судейский тон, – итак, мистер Шарп. Для начала я объяснюсь сама. Ваша личность известна только с ваших слов, документов у вас нет. А потому вас нельзя ни арестовать, ни судить на обычных основаниях. Запомните это. Я пришла не допрашивать вас и даже не буду вести протокол, лишь запишу некоторые обстоятельства в блокнот для собственного удобства. В суде такие записи веса не имеют. Вы поняли меня?

В глазах Шарпа отразилось беспокойство, но он молча кивнул.

– Прекрасно. Мистер Шарп, в каком преступлении вы себя обвиняете?

Гордон коротко вдохнул, будто перед прыжком в воду, и проговорил уверенно и твердо:

– Я убил свою семью.

Судья напряглась, привычно ища мгновенные знаки, мелочи, детали, неизбежно следующие за любым признанием и порой выдающие то, что обвиняемый никогда не сказал бы вслух. Панику, облегчение, боль, сожаление… Но Гордон смотрел ей в глаза, спокойно, почти безучастно, будто просто назвал номер телефона.

– По какой причине? – также спокойно спросила Эмили.

– По глупости и трусости.

– Каким способом?

– Бесовским проклятием.

Судья задумчиво покусала губы. Ей уже не раз доводилось слышать подобное, но эта отговорка с утомительным однообразием применялась в качестве повода укрыться от прокуратуры в психиатрической клинике. Однако тут был какой-то совсем другой, пока непонятный ей подтекст:

– Расскажете мне подробности? – невозмутимо попросила она.

– К чему они?

– Они очень важны, – пояснила Эмили, – предумышленное убийство карается очень строго, мистер Шарп, но убийство по неосторожности, или же… – она невольно посмотрела на обожженное предплечье собеседника, – или же убийство в целях самозащиты – это совершенно другое обвинение.

Лицо Гордона дрогнуло, словно в губу или бровь впился невидимый булавочный укол:

– На меня напал демон, – сухо проговорил он, – и отметил меня. После этого нужно отшельничество, пост и молитва, пока проклятие не иссякнет само или не убьет проклятого. Но я, гнилая душонка, вернулся в наше селение. За десять дней проклятие разрослось, расселилось, как чертополох на пепелище. Из шестидесяти двух человек умерли девятнадцать. Еще двенадцать были совсем плохи в мою последнюю ночь дома. А я жив-здоров, хотя беса изгоняли по всем правилам. Да только не прибрал Господь, побрезговал.

Судья Сольден сняла очки. Сунула дужки в рот жестом, от которого пыталась избавиться еще со старшей школы. Опомнилась, бросила очки на стол и воззрилась на собеседника:

– Шарп, как себя проявило это ваше проклятие?

Губы Гордона побледнели и исказились, совсем как у матери Эмили, когда у нее приключились камни в почках.

– Это была быстрая и страшная болезнь. Чудовищный жар несколько дней подряд, боли во всем теле, удушье. У нас не бывало такого больше тридцати лет.

– А кто-то еще оправился, помимо вас?

– Да, – Гордон рассеянно потер лоб, – одиннадцать человек. И я не знаю, сколько еще умерло после моего изгнания.

Судья снова надела очки, словно опуская забрало:

– Мистер Шарп, вы просто принесли в ваше селение заразную болезнь. Вы сами могли стать ее жертвой. Это не преступление, это трагическая случайность. И тот, кто вас атаковал – вовсе не демон. Это называется вирус, и от этой невидимой напасти защититься очень непросто. Но ради Бога, неужели в вашем селении нет врача?

– Только повитуха, – покачал головой Гордон, – она прекрасно умела вправить вывих, вылечить желудочную хворь или зашить рану. И мне она тоже пыталась помочь, да только сама слегла в тот же день.

Эмили снова сдернула очки и потерла глаза. Она хотела разумных объяснений… Она действительно была уверена, что этому парню просто никто не задал нужных вопросов. И к ответам она была готова разным, однако не к демону и повитухе…

– Гордон, вы не преступник, – отчеканила она, – иначе тюрьмы бы уже были переполнены клерками, притащившимися на работу с насморком, и детворой, заразившей прочих детсадовцев диареей. А вот тот, кто подверг вас пыткам – самый настоящий садист, и за это наказывают по всей строгости закона! Это неслыханно – клеймить человека каленым железом!

– Эйнсли была первой жертвой моей болезни, и это клеймо – мой вечный заслуженный позор! Я не знаю, кто такой садист, но изгонять беса – прямое дело пастора, и если закон вашей Елизаветы Второй по-прежнему наказывает священников за их службу, то чем она лучше Марии Кровавой? – огрызнулся в ответ Шарп.

– Далась вам эта Мария Кровавая! – Эмили с неудовольствием ощутила, что теряет обычную выдержку, – с чего вообще вы взяли, что родились в эпоху ее правления? Должны же вы знать, в какое время живете!

– Откуда же вы это знаете? – в голосе Шарпа вдруг прорезалась ядовитая нотка, и Эмили на секунду растерялась от этого нелепого вопроса:

– Весь мир живет в одном и том же времени, – она выровняла голос и постаралась говорить рассудительно, – каждый день дату говорят в новостях, пишут на страницах газет. Человечество веками отсчитывает время, и эту нить нельзя разорвать.

Шарп умолк, сжимая зубы.

– Но… я ведь тоже помню, как день следовал за днем всю мою жизнь. Помню, как мы праздновали смену лет. Помню даты на корешках книг и пасторских проповедях, в святцах и расходных гроссбухах. И всегда, с самого моего рождения я знал, что мы в опасности. Что любое селение протестантов может быть обнаружено солдатами Марии Католички. Ведь к нам то и дело привозили сирот наших казненных единоверцев.

Эмили нахмурилась:

– Вам приходилось скрываться?

– Разумеется. Мой отец не раз ездил за лекарствами и продовольствием для нашего селения, но однажды наткнулся на