Сундук безумного кукольника - Нина Евгеньевна Ягольницер

пациента и стала для меня главным аргументом, – Розен улыбнулся с такой горечью, что судья невольно отвела глаза, – он тут же узнал дядю. Я… признаться, я оставил их наедине. Из-за двери я слышал, как Гордон рыдал, почему-то просил у дяди прощения, а тот обещал, что отвезет парня домой. Очень тяжелая была сцена. Только вот…

– Что? – тут же переспросила Эмили.

– Я не психиатр, ваша честь. И не так тонко разбираюсь в оттенках человеческих голосов, как мой коллега доктор Клоди. Но я слышал, как плачут родные усопших, клянут себя и друг друга, просят прощения. Мне показалось, что потрясение Гордона… несколько другой природы. Он плакал, что ли, с ожесточением. Так плачут не одинокие, испуганные люди, а солдаты, в одиночку вышедшие из боя, в который входили с целым взводом.

Судья нетерпеливо нахмурилась:

– Я не уверена, что понимаю вас, доктор. Но это неважно. Все это звучит чертовски мило, и мне бы радоваться, что наша невообразимая история обрела логичное объяснение. Только мне отчего-то неспокойно. Я, знаете ли, повидала вдоволь сумасшедших, хотя большей частью это были больные ублюдки. И клянусь, в рассказах Гордона я не слышала интонаций того несчастного, изуродованного горемыки, которого вы мне сейчас описали. Он вел себя с впечатляющим самообладанием, пожалуй, даже с достоинством.

Розен невесело усмехнулся:

– Жаль, Том Клоди сейчас на конференции, вернется только вечером. Он бы с радостью рассказал вам, как убедительны бывают душевнобольные. В отличие от обычных лгунов, они совершенно убеждены в своих словах, и порой им чрезвычайно трудно не верить. Я тоже, признаться, ощутил долю сомнения, глядя, как этот изувеченный мальчик в своей нелепой маскарадной одежде взялся за трость и выпрямил спину. Жаль, что в наши дни такой осанке уже не учат.

Врач запнулся и добавил с невыразимой теплотой:

– Клоди будет в ярости, он считал Гордона едва ли не главным парадоксом своей карьеры. Я знаю Тома очень много лет, мэм. Он нудный, упрямый и заносчивый мозгоправ, я не возьмусь и сосчитать, сколько раз мы с ним ссорились насмерть. Но однажды Том рассказал мне о своей мечте, приведшей его в психиатрию. Еще в детстве он обожал фильмы об инопланетянах, пришельцах из будущего, магах и других необычных созданиях, которых все норовили записать в сумасшедшие. Тогда он и решил, что непременно станет психиатром и будет верить каждому чудаку. Искать не доказательства его болезни, а доказательства его истории. Станет тем, кто верит, понимаете? В мире очень мало таких людей. Том утверждает, что давно уже не носится с подобными идеями, но я вовсе не уверен, что это так.

– Кто верит… – судья Сольден задумчиво повертела на блюдце кофейную чашку, – я прекрасно понимаю, доктор. В моей жизни тоже… случались такие люди. Что ж, – она поднялась из кресла, – не смею больше вам докучать. Рада, что мальчик находится в надежных руках. Мэгги очень беспокоится о нем, я передам ей, что все в порядке. Доброго дня, доктор.

Судья унеслась, оставив за собой шлейф отменных духов и громокипящей энергии. Розен посмотрел ей вслед, затем обернулся к штруделю и с укором покачал головой, будто тот обещал поддержать его в разговоре, а потом струсил.

– Вот черт, а… – огорченно пробормотал врач и полез в ящик стола. Все же, надо было отдать…

В ящике, втиснутая между дыроколом и коробкой скрепок, с самого утра лежала записка, отравляя Розену рабочий день и заставляя его совесть покрываться зябкими мурашками.

Он уже читал ее раз десять – записку никто и не думал запечатывать. На неровно оборванном блокнотном листке размашистым и не лишенным изящества почерком было набросано всего несколько слов: "Благодарю за все, милая сестра Мэгги, мой добрый ангел. Храни тебя Господь. Всегда твой, Гордон Шарп".

В этом клочке вежливости не было ничего предосудительного – многие пациенты порой присылали медсестрам букеты и письма благодарности. Но Розен так и не заставил себя передать записку.

Хирург вообще с самого утра не мог собраться, зачем-то снова и снова вспоминал своего странного пациента, будто прокручивал в памяти чем-то поразивший его эпизод из фильма. Дважды порывался позвонить Тому Клоди, а один раз даже полез в личные дела практикантов, вдруг решив поговорить с самой Маргарет и рассказать о развязке дела. Однако вовремя одумался. Он искал в себе облегчение, отделавшись от этого средневекового психа и его страшноватой истории. Но вместо удовлетворения на дне души съежилось гадкое и тоскливое чувство, что он так и не помог парню по-настоящему, и что бесталанная зубрилка Сольден все же не заслуживает такого же горького опустошения, какое испытывает он сам.

Нет. Пусть лучше она навсегда запомнит Гордона Шарпа шотландским сквайром, на миг приподнявшим тьму столетий и заглянувшим в палату муниципальной больницы из мрачного века Марии Тюдор. А про несчастного умалишенного парня, изуродованного собственным отцом, ей знать ни к чему. В мире и так слишком мало сказок с хорошим концом…

Доктор Розен поглубже засунул записку в ящик, развернул "Геральд" и принялся за второй кусок штруделя.

***

В колледже сегодня царила смертная тоска, и Маргарет, рассеянно глядя мимо лектора, размышляла о поездке матери в Бристоль. Надо позвонить отцу. Хотя бы поблагодарить за шоколад. Ну да, ведь все нормальные люди вспоминают об отцах, только получая подарки…

С самого окончания практики Мэгги одолевала отчаянная хандра. Она даже плюнула на гордость, купила бутылку вина и поехала к Элли по-девчоночьи пореветь. Эта затея на два дня превратила Мэг в угрюмую красноглазую немочь – слезы никогда не шли ей на пользу. А рассказать подруге о Гордоне она так и не решилась, вдруг поняв, что в любом логичном пересказе это прозвучит либо эпическим враньем, на которое так щедры подвыпившие ролевики, либо жалостливой бабьей сагой, после которой вообще позора не оберешься.

А ведь она была уверена, что ее непременно позовут назад. Что Гордон ни с кем не согласится говорить, когда ее нет рядом. Что только она способна по-настоящему понять его, правильно истолковать лоскутное одеяло среднеанглийского и гэльского языков, добиться ответов на самые важные вопросы и утешить его в самый отчаянный миг.

Но нет. О практикантке забыли, стоило ей сдать форму. Даже добродушная медсестра Эльза, которой Мэг набралась нахальства позвонить, не сразу ее узнала, а потом без всякого интереса обмолвилась, что "парня после ДТП" уже приходили допрашивать.

Сахар, черт бы его подрал… Кружева и менестрели, бархат и карамель. Совсем недавно мама грозилась "пинком вышвырнуть ее из скорлупки". Какими же пустыми были эти посулы… Все