Сундук безумного кукольника - Нина Евгеньевна Ягольницер

– Это всего лишь их служба.

– Ко мне были добры! – Дон казался уязвленным, а пастор усмехнулся:

– Разумеется, ведь ты не слышал, что эти достойные люди говорили о тебе, лишь выйдя за дверь. Ты узнал бы о себе немало нового.

– Откуда ты знаешь? – нахмурился племянник.

– Знаю, – отрезал Шарп, – с этим миром все не так. Пора отсюда выбираться.

Гордон стиснул зубы, следя за двумя девочками лет десяти, несущимися на велосипедах вдоль дороги:

– Однако здесь никто ничего не боится. Везде светло. Все сыты. И я уже видел восемь церквей и ни одной виселицы.

Он обернулся, глядя пастору в глаза:

– Мне все больше кажется, что это со мной что-то не так, дядя.

Повисла густая тишина, только отсветы фар проносились по двум похожим лицам, да мерно тикал знак аварийной остановки.

– Ты очень изменился за эти недели, Дон-Рысак. Ты сам на себя не похож, – задумчиво проговорил пастор Шарп, – этот проклятый мир успел изгадить тебя. Ты полон смятения.

– Я полон вопросов, дядя, – перебил Гордон, – слишком многое в этом мире устроено не так, как я привык думать. Но, если ты столько лет держал меня в неведении – значит, у тебя были на то причины. И я имею право их знать.

Пастор не повысил голоса:

– Ты едва не погиб, стоило тебе шагнуть за Мост, Дон. Ни один из нас, кто ушел от Моста дальше, чем следовало, не вернулся живым. Какие еще причины тебе нужны?

– Люди живут в этом мире, не опасаясь за свою жизнь, – возразил Гордон, – что же не так с нами, если нам сюда шагу ступить нельзя, не лишившись головы?

Шарп долго молчал. Потом бережно огладил Гордона по клейменному плечу:

– Дон, что происходит? – спросил он участливо, будто на исповеди, но племянник уловил в его голосе жесткую ноту, – я говорил еще твоему отцу – твое любопытство погубит тебя. Но сейчас твоя горячность имеет какую-то другую природу. Я был уверен, что после пережитого ада весь путь до самого Моста ты проведешь в слезах и молитве. А ты весь полыхаешь больным пламенем, словно наступил на ядовитого паука. Тебя снедает какая-то страсть. Чем тебя успели отравить? Чем можно соблазнить человека, лежащего на одре болезни? Разве что едой, но это не в твоей природе. Даже в детстве ты легко делился рождественским пудингом и пасхальной пастилой. Хм…

Пальцы пастора, только что осторожные, вдруг резко сжались на полузаживших рубцах:

– Когда я говорил с лекарями, то видел, как ты поспешно писал какую-то записку. Потом ты передал ее тому тучному елейному костоправу. Для кого она предназначалась? Для женщины, так? Вот, чем тебя взяли. У тебя появилась женщина. Хотя тело твоей жены едва успело остыть…

– Не смей! – рявкнул Гордон, вырывая руку, – я не понимаю ни твоих обвинений, ни намеков, но не смей тыкать в меня именем Эйнсли, как тыкал раскаленными гвоздями! И не смей говорить о сестре Мэгги, словно о дешевой бутылке бренди!

– Сестра Мэгги… Вот, как ее зовут, – перебил пастор Шарп, – что же в ней такого особенного? Кто она тебе? Ведь она тебе дорога, не отрицай!

"Грех замыкает уста". Дядя повторял это на каждой проповеди, призывая паству к прямодушию. "Невиновный не подыскивает слов, потому что язык правды прост", – неизменно говорил он, когда разбирал случавшиеся в селении неурядицы. И Гордон тоже не стал лукавить:

– Да, она мне дорога, – проговорил он без колебаний, – а что в ней особенного… Знаешь, дядя, ты не раз упоминал, что чистилища не существует, и все это выдумки католиков. Так вот, оно существует. И во всем Писании ни слова не сказано о том, что такое очнуться среди белизны и пустоты, не чувствуя своего тела и слыша, как твое сердце бьется во всеуслышанье. Чирикает, всхлипывает, как та птица, что прошлой зимой примерзла лапами к коновязи. Никто не знает тебя по имени, только и слышишь откуда-то голоса – "терпящий", "терпящий"2… Над головой сияют раскаленные полосы, и кажется, что их вот-вот медленно опустят на твое пыточное ложе. А внутри нет ничего, кроме стыда, страха и боли. Молитва вязнет в них, двух слов не соберешь. И вера сжимается в комок, будто в холодной бане…

Сердце билось прямо в горле, пот лился из-под волос, прочерчивая на щеках и шее жгучие дорожки. А Гордон продолжал:

– Никогда еще моя жизнь не была так похожа на наш Мост. Зыбкая, шаткая, кругом туман и ветер, и точно знаешь – где-то рядом обрыв… Тогда и появилась сестра Мэгги. Она одна говорила со мной на понятном языке. Не называла "терпящим", не считала сумасшедшим. Она одна отвечала на мои вопросы. Среди всего этого белого кошмара, сияющих над головой огней, воткнутых в тело игл, людей без лиц, без запахов, без цветов… Голосов, раздающихся из стен, завываний, доносящихся из-за окна… Стеклянных фиалов, из которых мне прямо в кровь что-то вливали по прозрачным трубкам… Только сестра Мэгги была там настоящей.

– Ты хочешь остаться?

Шарп вырвал из рук племянника шарф и хлестнул его по щеке:

– Ты хочешь остаться здесь, с ней? Твой дом уже наскучил тебе?

Гордон долго молча смотрел в пылающие страданием и яростью глаза пастора.

– У меня всего один дом, и другого мне не нужно, – отсек он, – но, сняв с глаз повязку, трудно надеть ее обратно.

Он отвернулся. Провел пальцами по приборной доске, оставляя след в пыли. И вдруг спросил:

– Как это называется?

– Автомобиль, – машинально отсек пастор, – оставь, ты не поймешь.

– Почему? Я же понимаю, что такое арбалет, ткацкий станок или колодезный ворот.

– Это совершенно другое.

– Что ж, хорошо… А кто научил тебя им управлять? Быть может, и я сумею?

Пастор же схватил Гордона за рубашку и встряхнул так, что едва не ударил головой о дверь:

– Гордон, брось эти игры! Тебе наплели в госпитале черте-чего, и ты тут же возомнил, что кому-то нужен в этом омерзительном мире?

– Я сам знаю, где и кому я нужен! – огрызнулся Гордон, – я хочу знать другое! Почему мы голодаем, когда здесь люди выбрасывают едва надкушенный хлеб? Почему мы умираем от весенних хворей, когда здесь есть лекарства даже от дурного настроения и разлития желчи? Как вышло, что мы скрываемся от преследований Марии Кровавой, хотя она давно уже мертва? И куда делись пятьсот лет, о которых я понятия не имел?

Пастор Шарп молчал так долго, что Гордону показалось, он вовсе уже не заговорит. А