Сундук безумного кукольника - Нина Евгеньевна Ягольницер

– Генри выписал Гордона по обычной процедуре, – нетерпеливо пояснил психиатр, – но он ничего не знает о пасторе Шарпе, а я все пропустил из-за этой поганой конференции. Гордона нельзя было отпускать с дядей. Ни в коем случае.

– Что? Но почему?

– Не сейчас, сестра, – Клоди рванул дверь на себя, – наш сквайр может быть в серьезной опасности. И это моя вина. В сущности, вся эта безумная история – моя вина. И я должен успеть хоть что-то исправить. Пропустите меня, Маргарет!

Он уже стоял у двери лифта, когда Мэгги вылетела следом, на ходу натягивая многострадальный плащ:

– Я еду с вами, доктор. Конверт я оставила прямо на столе, мама найдет.

– Даже не вздумайте, сестра Сольден, – врач шагнул в кабину лифта, но Мэгги без колебаний вошла за ним:

– Расскажете мне все по дороге, сэр. Не знаю, что вы затеяли, но одному вам ехать нельзя.

Клоди раздраженно поморщился:

– Премного обязан, сестра, но мне не нужна охрана.

Однако Мэгги лишь покачала головой:

– Сэр, в наши дни мир таков, что в одиночку можно защитить свою жизнь, свой дом и что угодно еще – но только не свое доброе имя. Я узнала это еще в семь лет. Поэтому лучше поедем вместе.

Клоди набрал воздуха, но только безнадежно развел руками.

Уже садясь в машину врача, Мэгги спросила отрывистым тоном человека, не уверенного, что хочет слышать ответ:

– Сэр, Гордон говорил мне, что следы пыток на его теле – это наказание, которому его подверг пастор. Так что же, этот пастор – и есть его дядя?

– Да, – кивнул врач, – родной брат его покойного отца.

Мэг пристегнула ремень и облизнула вдруг пересохшие губы:

– Доктор… А Гордон действительно… сумасшедший?

– Нет, – без колебаний отозвался Клоди, – напротив, учитывая, что он остался в здравом уме после всего пережитого – его душевное здоровье просто феноменально. Зато его дядюшка – настоящий псих. А с психами должны справляться психиатры.

Час спустя автомобиль выехал из Плимута и помчался по Девонширскому шоссе на север.

***

Невзрачный серый "даймлер" шарахнулся к обочине проселочной трассы, словно перепуганный олень, и затормозил, взрывая колесами гравий. Пассажирская дверь распахнулась и выпустила наружу долговязого парня в обносках средневекового землевладельца. Хромая, он попятился прочь от дороги и рухнул к подножию раскидистого тиса.

А из машины торопливо выбрался худой человек в пасторском облачении и широким шагом поспешил к спутнику, на ходу вынимая флягу:

– Дон… – начал он, опускаясь рядом, но парень резко помотал головой и трясущимися руками утер с лица пот:

– Все хорошо, дядя… Сейчас… Просто затошнило… – бессвязно забормотал он, а пастор мягко провел ладонью по волосам племянника:

– Я предлагал завязать глаза, – укорил он, – тебе дурно от скорости.

А Гордон медленно вдохнул, постепенно успокаиваясь:

– Сейчас пройдет, – уже ровнее ответил он, – а глаза завязывать – это как под лавку от грозы прятаться. Просто до смерти страшно нестись черте-куда, запершись в лишенном разума жестяном сундуке.

Он снова потер лицо ладонями, неловко поднялся на ноги и с видимой неохотой двинулся обратно к дороге. Остановившись возле машины, Гордон осторожно коснулся ладонью теплой пыльной крыши, будто холки непослушного коня:

– Ты ловко с ним управляешься, – задумчиво проговорил он, – почему я раньше никогда его не видел? И эта странная одежда… Ты в ней совсем другой.

– В любом аду нужно уметь сойти за беса, – отрезал пастор, – садись, Дон, путь неблизкий.

Гордон безропотно сел в машину, вздрогнул от хлопка двери, будто кот в тесной переноске, и, стиснув челюсти, уставился в окно: залитое весенним солнцем графство Девоншир зеленело первыми всходами на полях, ворковало еще не запылившейся листвой и радостно рябило влажными от недавнего дождя крышами недалекой деревушки.

Пастор завел мотор и молча протянул племяннику широкий черный шарф.

А Гордон чувствовал, как сердце больно молотит в едва сросшиеся ребра, будто человек, всем телом ломящийся в запертую дверь.

Весь этот месяц, самый безумный, самый страшный и удивительный месяц его жизни, он беспрерывно мечтал об этом дне. Мечтал без всякой надежды – слишком хорошо он знал, как редко сбываются мечты. Он едва узнал дядю, вдруг появившегося на пороге его кельи… "палаты", так тут говорят. Так странно, причудливо одетый, так легко и любезно говорящий с врачами, такой незнакомый и до гвоздя в горле родной… Он обнял Гордона крепко и горячо, как никогда не делал прежде, будто шепча этим объятием – "прощен"…

Дядя всегда был таким. Знал ответы на все вопросы, умел объяснить самую несуразную безлепицу, связать воедино разрозненные клочья бытия и утешить в самом непроглядном горе.

Гордон вдруг ощутил, как его захлестывает жгучий стыд пополам с почти болезненной теплотой. Наконец все встанет на места… Века выстроятся в надлежащем порядке, и даже его собственные грехи лягут правильным узором, как нитки в вышивках Эйнсли.

Он уже знал – со дня его ухода умерли еще двое, семь человек по-прежнему хворают, но беда уже пошла на убыль. "Эпидемия"… "Вирус"… "Вы не виноваты, Гордон"…

Эти слова вдруг отозвались болью в рубцах от плетей, и Гордон молча взглянул на твердый профиль пастора, снова вспоминая струи ледяного дождя из бездны ночного неба, мокрые веревки, впившиеся в плоть, потоки раскаленной боли, ветвящиеся от свежего клейма, вязкую кладбищенскую глину под босыми ногами… "Это чертовски странно, Сквайр"…

…Борясь с тошнотой от мелькания несущейся мимо трассы, оглушенный пчелиным роем переполнявших голову мыслей, сжимаясь от липкого удушливого страха, когда другие машины с бычьим ревом толпились вокруг, он все же закрыл глаза. Милосердно подкрался сон, укутывая измученное сознание, будто покрывая попоной голову испуганного коня.

Проснулся Дон от пронзительного воя клаксона и едва не подавился собственным криком, когда мимо прогрохотал грузовик. В салоне царил полумрак.

Автомобиль неспешно катил в потоке вечернего движения. Снаружи уже сгустилась тьма, и Гордон, еще унимая сердечный бой, потрясенно прильнул к окну: впереди раскинулся ночной Бристоль. Мириады многоцветных огней, сияющие реки автомобильных фар, созвездия ярчайших фонарей вдоль проезжей части сливались в сплошное праздничное полотно.

– Дядя… останови, прошу тебя, – пробормотал Гордон, и пастор без возражений прижался к ограждению.

Трудно сказать, сколько времени оба молчали, глядя в лучезарный калейдоскоп ночного города. И вдруг Гордон отрывисто проговорил:

– Куда делся тот мир, дядя? Та Англия, о которой я знал. В которую я всю жизнь верил.

– Он никуда не делся, – спокойно отозвался пастор, – лишь стал еще лживей и паскудней, а потому его труднее узнать.

– Разве? Почему же меня