Одиночка. Том 4 - Дмитрий Лим

— Ты не узнаешь нас⁈

— В первые вижу!

— Ладно, — бросила «тесак» сестре-напарнице. — Видала таких — с перегаром и провалами в памяти. Но факт есть факт: он был здесь неделю назад. Исчез. И появился. Без следов. Связываем и в «ОГО».

«Неделю⁈ Охренеть! Вот как пролетает время в проклятье… капец!»

Меня скрутили, надели на руки наручники, которые тут же отозвались тупой болью в запястьях и усилили общую слабость.

Они повели меня, придерживая под локти, к выходу с крыши. Я шел, спотыкаясь о собственные ноги, и этот спектакль слабости уже переставал быть спектаклем. С каждым шагом ватная слабость накатывала с новой силой, а наручники, холодные и тугие, казалось, высасывали последние крохи тепла и энергии. Я сосредоточился на дыхании, на снежинках, тающих на грязной куртке — на чем угодно, лишь бы не думать о цифрах, плывущих в сознании: «23:59:12… 11… 10…».

Система отсчитывала мои сутки немоты и беспомощности.

Спуск по скрипучей железной лестнице в полутьму был подобен падению в чрево какого-то спящего зверя. Охотницы двигались уверенно и тихо, их шаги не оставляли эха в бетонных лабиринтах. И именно эта уверенность заставила меня насторожиться.

Они не просто так оказались на крыше. Они что-то искали. Или ждали. Моё появление было для них неожиданностью, но не из-за меня ли они здесь⁈

Мы вышли на основной уровень — огромное пустое пространство атриума. И что было странным — всё вокруг быстро восстановили, а самым странным, была полная тишина, нарушаемая только нашими шагами и звенящим в ушах гулом от слабости, давила сильнее крика.

«Слишком пусто, — пронеслось в голове. — Для ТРЦ слишком тихо и чисто».

Как людей специально убрали отсюда…'

Охотницы вывели покупателей для какого-то своего дела.

Меня провели через весь атриум к запасному выходу, где у стены стоял их транспорт — внедорожник на массивных колёсах.

«Тесак», не отпуская моего локтя, открыла заднюю дверь.

— Садись. Не дергайся!

Я вполз на холодные сиденья, уткнувшись лбом в спинку переднего кресла. В машине пахло бензином, смазкой и чем-то сладким. Сквозь полуприкрытые веки я видел, как вторая охотница села за руль, бросив на меня долгий, испытующий взгляд.

В её глазах боролись подозрение и что-то ещё, почти… растерянность. Она помнила всё. Помнила мой азарт, мою одержимость душой босса. И теперь видела перед собой грязного, трясущегося от слабости человека, бормочущего про вчерашнюю пьянку. Разрыв между этими двумя картинками был слишком велик. Этим и нужно было пользоваться.

Двигатель рыкнул, и машина тронулась, выезжая с площадки ТРЦ на заснеженную дорогу. Я закрыл глаза, делая вид, что отрубаюсь, но внутри всё было напряжено до предела. Один принцип, один план отбивался в такт пульсирующей боли в висках: молчать. Никаких разломов, никаких «систем», никаких намёков на знание.

Я — случайная помеха, пьяница с провалами в памяти, нелепый сбой в их патрулировании. Система уже показала, что делает с теми, кто угрожает «целостности нарратива». Вычёркивает. Откатывает. Обезвреживает. И следующее наказание может быть окончательным. Я стиснул зубы, чувствуя, как под веками пляшут красные круги от усталости, и погрузился в тягучее, тревожное ожидание. Впереди были только стена лжи и двадцать четыре часа беспомощности.

* * *

Новгородский отдел «ОГО» напоминал типичный отдел полиции. Только большой.

Меня бросили в кабинку для первичного досмотра, где люди в форме пытались осмотреть меня, а я изображал из себя овощ. Потом был коридор, лифт и, наконец, комната для допросов.

Небольшая, с зеркалом в полстены, столом и тремя стульями. За столом уже сидели двое: уставший мужчина лет пятидесяти в форме майора и женщина помоложе, с острым, изучающим взглядом и погонами лейтенанта.

Васильева. Я её знал. Третьим в комнате был невысокий, юркий тип в гражданском, с планшетом. Эксперт, психолог или бюрократ — неважно.

Меня усадили на стул, напротив. Майор что-то невнятно пробормотал, глядя в бумаги, а Васильева уставилась на меня так, будто пыталась снять скальп вместе с мыслями.

— Итак, — начала майор, откашлявшись. — Покайло Виктория, охотница S-ранга из… — он замолк, явно не собираясь делиться полной информацией о сотруднике. — Как и её сестра, Светлана, заявляют, что наблюдали ваше исчезновение после убийства, вашими же руками, S-рангового босса на крыше ТРЦ. Ваши объяснения?

Я медленно перевёл на него взгляд, изобразив крайнюю степень страдания.

— Объяснения? — моё горло скрипело, как несмазанная дверь. — У меня вчера был день крепкого пойла! В баре «Перекрёсток». Дальше — провал. Просыпаюсь в снегу, надо мной две дамы с ножами… Я думал, это галлюцинация. Голова… болит так, будто в ней гномы кузницу устроили.

Майор вздохнул. Васильева не моргнула.

— Это дело было недельной давности, — тихо, но чётко произнёс «гражданский». — Так же, Покайло утверждают, что вы всячески мешали убийству боссов S-ранга на подземной парковке ТРЦ. Объясните это!

— Вы о чём вообще? — я сгорбился на стуле, уткнувшись взглядом в скол на столешнице. — Я Е-ранг. Я за хлебом хожу с опаской, а вы мне про каких-то S-боссов. Может, у вас там снимки есть? Или свидетели, кроме этих… охотниц? Я их в жизни не видел.

Гражданский с планшетом ехидно хмыкнул. Майор потер переносицу. Васильева же продолжала молча сверлить меня взглядом. Её молчание было опаснее всех вопросов.

— Потерпевшие описывают вашу внешность детально, — майор шумно перелистнул папку. — И поведение. Одержимость, цитата, «нечеловеческая целеустремлённость».

— Ну, — я безнадёжно развёл руками, брякнув наручниками о стул. — Может, у них у самих провал? Или они другого парня видели. Я в тот день… даже не помню, какой день. Где «Перекрёсток» — знаю. Где крыша ТРЦ — нет. Меня от дивана до холодильника порой носит, а вы про какие-то миссии.

В комнате повисла тягучая пауза. Майор что-то бормотал себе под нос, сверяясь с бумагами. Гражданский что-то строчил на планшете, изредка бросая на меня быстрые, оценивающие взгляды. А Васильева, наконец, пошевелилась. Она медленно обвела пальцем край стола, будто выписывая невидимый узор.

— Скажи мне, — её голос был тихим, но в нём стояла сталь. — Как человек с провалом в памяти и жесточайшим похмельем так чётко помнит название бара? «Перекрёсток». Ни разу не запнулся. Ни разу не сказал «ну, этот, как его…».

Меня будто окатило ледяной водой. Ложь всегда кроется в деталях, которые кажутся правдоподобными самому лжецу. Я слишком уверенно вбросил эту улику, и она, как заноза, торчала из моего хлипкого алиби.

— Там… вывеска яркая, — выдавил я, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот. — Запоминается. А больше я ничего не помню. Клянусь.

— Не клянись, — отрезала Васильева. — Это бесполезно.