Игры Ариев. Книга пятая - Андрей Снегов

Ледяная вода обожгла кожу так сильно, что на мгновение перехватило дыхание. Холод ударил в грудь, сковал мышцы, заставил сердце биться быстрее и громче. Я погрузился с головой, чувствуя, как вода смывает кровь, грязь, пот. Как уносит с собой алые разводы, растворяя их в своих прозрачных струях.

Я лег на спину. Вода была такой холодной, что тело начало дрожать от озноба, зубы стучали, а кожа покрылась мурашками. Но я не вылезал. Хотелось, чтобы холод заморозил не только тело, но и душу, чтобы я перестал чувствовать всепоглощающую боль и отчаяние.

Я смотрел на синее небо и белые облака, освещенные восходящим солнцем. Они плыли медленно, меняя очертания — то превращались в чудовищ из детских кошмаров, то в лица умерших друзей. Где-то высоко над ними проходил Млечный Путь, по которому в вечном движении неслась Колесница Единого.

Рано или поздно мое тело превратится в прах, а душа — если она еще останется к тому времени — отправится в последнее путешествие. Может, там, в чертогах Единого, я смогу попросить прощения у всех, кого убил и у всех, кто был убит из-за меня.

Приближение рунника я почувствовал задолго до его появления — может, за минуту, а может, и за две. Седьмая руна обострила чувствительность до предела, и теперь я мог выделять ауры ариев из общего фона Рунной Силы, как опытный охотник различает следы разных зверей у водопоя. Эта аура была знакомой, узнаваемой — теплой и яркой, с характерными импульсивными всплесками Силы.

Всеслав появился на краю поляны бесшумно, как призрак, и застыл, глядя на меня. Я чувствовал его сомнения, чувствовал, как он оценивает ситуацию, взвешивает, стоит ли подходить или лучше оставить меня в покое. Несколько долгих секунд он просто стоял в тени высоких сосен, неподвижный как статуя. Потом, приняв решение, медленно подошел ближе.

Он быстро сбросил свою одежду и без колебаний прыгнул в воду. Высокий фонтан брызг взметнулся к небу, разлетаясь мириадами серебристых капель. Он погрузился полностью, исчез под водой на несколько мгновений, затем вынырнул рядом, отфыркиваясь и тряся головой, словно мокрый пес.

— А-а-а-ах, срань Единого! — воскликнул он, хохоча и обхватывая себя руками. — Это же не вода, это лед! У меня яйца в горошины превратились! Как же холодно!

Его смех был искренним, заразительным, и на несколько мгновений заставил забыть о тяжести на душе. Губы непроизвольно изогнулись в подобии улыбки — первой за много часов.

— Главное, чтобы уд не отвалился, — проворчал я, стараясь говорить так же легко, как он, хотя получалось плохо.

Я посмотрел на друга, на его мокрое улыбающееся лицо, на котором застыло притворное выражение ужаса. Кроме этого парня и Лады, которой я не видел уже месяц, у меня больше никого не было. Абсолютно никого в целом удовом мире. Я был один — князь без княжества, воин без имени, мститель без будущего.

— Тебе уд точно не нужен — вот как ты целый месяц без женской ласки прожил, а? — спросил Всеслав, стуча зубами от холода. — Серьезно, как? Всего неделя без Забавы, а мне уже на стенку лезть хочется! Она мне ночами снится — каждое утро просыпаюсь весь мокрый!

Я усмехнулся его откровенности и молча поднял над водой раскрытую правую ладонь, а затем — левую.

— Этим я с детства занимаюсь! — фыркнул Всеслав, энергично мотая головой и разбрызгивая во все стороны капли воды. — Не о том я говорю, дурья твоя голова! Я об эмоциях… О взглядах, в которых тонешь… О нежных касаниях, от которых мурашки по коже… Об объятиях и поцелуях… О том, как засыпаешь в обнимку с любимой и просыпаешься, чувствуя ее тепло…

Он замолчал. В его голосе прозвучала такая тоска, такая глубокая печаль, что мне стало не по себе. Рядом со мной плавал не тот беззаботный хохмач Всеслав, которого я знал, а совершенно другой парень — ранимый, страдающий, отчаянно нуждающийся в любви и понимании.

— Тебе в писатели стоит податься, — с иронией сказал я, стараясь вернуть разговору легкомысленный тон. — И сменить клинок на перо!

— Ты — циник, удов эгоцентричный циник! — разочарованно произнес Всеслав.

— А ты, значит, романтик⁈ — я удивленно вскинул бровь.

— Да, только никому меня не сдавай, — ответил Всеслав тихо, почти шепотом, и это прозвучало как признание в страшном грехе.

Он посмотрел мне в глаза, а затем медленно провел ладонью по своему мокрому лицу — сверху вниз, словно снимая невидимую маску.

— Все это… Вся эта показуха с хохмами, с безудержным весельем, с рассказами о бабах — это просто маска. Удова маска, понимаешь? Защитная!

Я смотрел на него молча, переваривая услышанное. Всеслав, мой веселый, беззаботный телохранитель и соглядатай, оказывается, всего лишь играл роль. Как актер на сцене, изображающий персонажа, далекого от собственной личности. И сейчас, впервые за все время нашего знакомства, он решился показать мне свое настоящее лицо, чтобы поддержать меня в трудную минуту.

— Любишь Забаву? — спросил я прямо, без обиняков.

— Да, — выдавил Всеслав после долгой паузы, его голос дрогнул, сорвавшись, и он отвернулся, пряча лицо. — Люблю ее. Сильно. До боли. До невозможности. Так, что готов сдохнуть за нее, если понадобится…

Несколько долгих секунд стояла тишина, нарушаемая только журчанием ручья и шорохом ветра в кронах сосен. Я не знал, что сказать. Обычные слова утешения были бы ложью, и мы оба это понимали.

— А как же все твои рассказы? — спросил я осторожно, вспоминая бесчисленные истории Всеслава о красивых девчонках, которые побывали в его постели. Он рассказывал их с таким смаком, с такими подробностями, что казалось невозможным, чтобы это было выдумкой. — О том, как ты переспал с половиной девушек в своем городке?

— Врал, — коротко признался Всеслав, и его лицо покраснело. — Имидж поддерживал. Отец всегда говорил — настоящий мужчина должен иметь много женщин, должен быть победителем, покорителем. Вот я и придумывал истории, которые от меня ждали. Чтобы соответствовать… Чтобы не разочаровать…

Он замолчал, глядя куда-то в сторону, не встречаясь со мной взглядом. Я видел, как ему тяжело дается это признание, как стыдно ему за собственную ложь. Но одновременно чувствовал, что ему нужно выговориться, избавиться от груза накопившихся тайн.

— Она у меня первая и единственная, —