Справедливость для всех - Игорь Николаев

— Никакой женской солидарности, — пробормотала Елена, больше для себя, чем ради собеседника.

Оба помолчали. Лекарка чуть ссутулилась. Свежий осенний ветерок вдруг стал очень холодным, будто его принесло от самых Столпов, где уже вовсю правила зима. Барон смотрел на три каменных столбика, Молнар казался странно печальным, будто вспоминал грустные вещи.

— А вы что думаете по этому поводу? — нарушила молчание женщина, решив, что сейчас не тот момент, когда кто первым скажет, тот и проиграл. Не нужно оставлять Молнара наедине с его думами, он ведь вполне может додуматься и до нехорошего. Например, что почтительному сыну хорошо бы исполнить волю многоопытной матери.

— Думаю по этому поводу… — протянул Ауффарт, по-прежнему не сводя взгляд с могил (теперь Елена в том не сомневалась).

— Мама хорошо умеет сохранять, — сумрачно произнес барон. — Отец умер, когда мне было пять лет. Следующие десять она хранила наш дом и наше владение. Пока я не вырос настолько, чтобы мое слово и мое копье стали значить… достаточно.

Он повернул голову, глянул на собеседницу, будто желая удостовериться, что та понимает. Взгляд Молнара был… странным. Ищущим, что ли?..

Господи! — внезапно поняла Елена. — Да ты же одинок! Удивительно, невероятно одинок! Злобная расчетливая скотина… которой не с кем поговорить. Одни слишком тупые, другие простые, третьим нельзя верить. Даже любовница твоя — обычная крестьянка, зажатая в сухоньком и железном кулаке матери. Да и не любовница, скорее наложница.

Елена ощутила странное. Необычное чувство, знакомое по прежней, земной жизни, когда «девочка Лена» занималась английским со строгой репетиторшей. Бывало так, что занятие ну совсем не клеилось, а случалось и наоборот. Очень редко, но как будто удавалось «настроиться на одну волну», когда все ясно и очевидно, любая мысль сразу понимается буквально с полуслова. Вот и сейчас Елена почувствовала себя одновременно и наставницей, и чуть ли не сестрой жестокого, подлого, но в то же время бесконечно одинокого грабителя и убийцы. Она стала тем человеком, который единственный на всем белом свете понимал, что думает, чего жаждет и чего боится Ауффарт цин Молнар, последний в роду Молнаров. Чья семья, должно быть, лежит под каменными столбиками, самыми новыми на фамильном кладбище у часовни.

— Она умеет сохранять, — повторила эхом Елена, и голос ее звучал как струна, выпевающая единую ноту с думами барона. — Но грядет пора, когда этого уже мало. Пришло время, когда нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, следует перебирать ногами вдвое быстрее.

Ауффарт вновь уставился на часовню и столбики, вернувшись от лекарки, но его подборок едва заметно дернулся. Раз, другой… словно редуцированные кивки, идущие помимо сознания.

— Ваша семья выжала все из нынешнего положения, как сок из дерева, но этого недостаточно. Владение зажато между соседями, ему некуда расти. Когда придет эпоха неограниченной войны всех против всех… Баронство Молнаров сомнут. Или… нет. Может быть, удастся отбиться, но в таком случае оно так и останется недоделанным, ущербным, как вторая башня. И дети ваши останутся «цин». И дети их детей.

Ауффарт поджал губы в нитку, стиснул челюсти до побелевших скул… но молчал.

Елена развернулась к нему всем телом, встала так близко, чтобы можно было говорить не шепотом, но слова достигали ушей лишь барона.

— Тебе нужен город, — повторила она уже сказанное накануне. — Его стены, за которыми отсидеться надежнее, чем в башне. Его цеха, его доход, его ополчение и работники. А больше всего — дороги, что проходят рядом. Потому что дороги — это жизнь. И приставка «аусф», которую может получить уже следующее поколение Молнаров… А может быть и не следующее. Может быть и… нынешнее?

Она склонила голову еще ниже и ближе, глядя по-прежнему глаза в глаза.

— Мы не можем подарить тебе Сви… Фейхан. И даже ключей от ворот не дадим. Но с нами у тебя есть шанс. А без нас — стучись и дальше в прочные стены. Может, через пару-другую поколений семье и повезет. Если не подсуетится более оборотистый и сильный. Когда всем будет уже наплевать на грамоты, привилегии и старые договоры насчет куска стены. Скажем… граф?

Казалось, на зубах рыцаря захрустела осыпающаяся эмаль… но барон и тут промолчал, глядя в сторону, чуть выше левого уха собеседницы.

— Артиго передаст тебе опеку над городом. Я не правовед, но составить договор, переписав наш образец красивым почерком, смогу. И у нас будет три свидетеля благородного происхождения. Ты придешь к стенам Фейхана не захватчиком, но человеком, что явился принять законное право. А я покажу, как пройти через запертые врата.

— Для этого все равно понадобится войско, — голос барона скрипел, будто проржавевшие петли. — А мои сундуки пусты. Все потрачено… тогда…

Он умолк, но и так было ясно, куда пошли средства.

— Мне больше не на что нанять воинов. А имеющихся не хватит. Даже если пробраться в город тайным путем.

— Это уже твои заботы, — с хладнокровной безжалостностью ответила женщина. — Большего и лучшего шанса ты не получишь никогда.

Ауффарт шевельнул верхней губой, показал желтоватые, но целые и комплектные резцы с клыками, будто голодный волк. Дернул головой как припадочный, у которого свело шею спазмом. Развернулся и пошел, бросив через плечо:

— Завтра поговорим.

Это уже становится предсказуемым и скучным, подумала женщина, прислонившись плечом к стене из крупных серых камней, едва-едва обтесанных. Драматическая пауза, лаконичная фраза и быстрый отход, чуточку похожий на бегство. В первую очередь от необходимости что-то решать. Но, по крайней мере, Ауффарт еще не решился последовать матушкиному совету. Экая милая и добрая старушка…

Спать сегодня придется, как и вчера, даже не в половину, а в четверть глаза, не выпуская из рук оружие, сменяя друг друга и забив под дверь колышки. А так хотелось бы в баню… И одежду прачкам.

Елена сняла кепку и провела рукой по зачесанным назад волосам. Чуть вьющиеся от природы, локоны теперь лежали ровно и гладко, будто намекая, что им пора вспомнить, как выглядит и пенится мыло.

Двое из бойцов отправились вслед за господином. Третий остался, прислонившись к деревянному столбу и откровенно, нагло ухмыляясь. Женщина отлипла от стены, косо глянула на… сопровождающего, наверное. Тот ухмыльнулся еще шире и наглее. Елена почувствовала, как из темных глубин души неодолимо поднимается ярость. Слепящая, неукротимая и неуправляемая. Страх и напряжение минувшего часа, осознание, что стоит на кону и какая опасность бродит совсем рядом — требовали выхода и разрядки.

Елена положила руку на головку молота за поясом и нахмурилась. Боец сплюнул,