Ходящая по снам - Юлия Зубарева

— Вот спросил. Я только в своем дому хозяйка. По мне, хоть все там деревьями засаживай.

— Ну и ладненько, — потирая руки, ухмылялся хитрован. Давно это полюшко прибрать хотелось, да спросить не у кого было. А тут хранительница пришла.

Милка ходила по полянке, принюхиваясь к молодым елочкам, но ситуацию понимала и рот свой держала на замке. Потом подошла к Лизе, толкнула головой в бок и показала наверх.

— Полетать хочешь? Размяться? Лети, конечно. Посмотри, чем здесь еще можно поживится, может, какую бяку найдешь. Только осторожнее пожалуйста, — попросила Лизавета и легонько хлопнула ладонью по крупу своей химеры. Только ветром обдало от взлетевшей козы.

— Хорошо пошла. Молодая, сильная, — восхищенно промолвил леший, задрав голову вслед Амалфеи, набирающей кругами высоту.

— Да она, считай, только переродилась, недели не прошло, — поделилась наболевшим козоводка.

— Перерожденная, значит! Сработала наша задумка. Проснулась кровь старая, ай да Маланья. Вот молодец! — хлопнул себя по бокам, чуть в пляс не пустился. Погрозил кому-то кулаком:

— А я говорил тогда, что не врут вороны! Осталась еще сила в старых корнях, вон какую красавицу родить смогли!

— А расскажи-ка мне, Лексей Борович, чего вы с бабушкой такого интересного сделали с козой? Я как-никак владелицей ее стала, а знать ничего не знаю. Вот ветеринара во сне таскала, чтоб только понять, чего с ней не так. Открой глаза уже, поделись информацией.

— Да чего так рассказывать, — потупился лесовик. — Мы, считай, ничего и не сделали, сказки все это. Маланья, светлая голова, все и придумала, да не успела сама-то завершить, видишь, как получилось. Я во мраке заплутал, а подругу свою не сберег, скончалась для этого мира. Туда мне и ходу нет. Ушла моя Маланьюшка совсем, только через тебя какую весточку и передам.

— Передашь, конечно, не расстраивайся. Все у нее сейчас хорошо. От разговора только не уходи. Какие сказки? Чего придумали? Давай, рассказывай по порядку.

— Пойдем-ка прогуляемся. Места тебе покажу. Все расскажу, утаивать не буду. — Подхватил под локоть и повел по новой тропинке в лес, уводя от молодняка, что любопытно тянулся вслед говорящим.

Во сне лес казался бесконечным. Тропинка вела их напрямки меж березовых рощ, кленов, что распускали свои розетки нежно-салатового цвета, лип, вязов, ясеней. Всем нашлось место в заповедном лесу. На небольшой полянке, густо заросшей земляникой, стоял дуб-исполин. Когда-то его крона подпирала небо, но теперь искореженные ветви после удара молнией были обуглены. Треснул пополам лесной великан. Кора отслаивалась огромными пластами, а в пять обхватов ствол темнел незащищенной сердцевиной. Печальное это было зрелище. Мертвый лесной великан, казалось, тянулся в небо в немом крике. В тишине подошли к дубу.

Леший с нежностью погладил мертвое дерево:

— Вот он, последний росток Перводрева. Сгниет — и не останется у нас надежды на перерождение новых миров. Что мы только с Маланьей не придумывали! Спит смертным сном друг мой. Только глубоко в корнях и осталась память. Вот здесь мы козу твою и сотворили.

Ворона, поди, Иннокентия еще застала? Хорошая птица. Вещая. Долго на дубе жил, пока несчастья того не случилось, а потом ужо убрался из лесу. Чем его только не приманивал! И остальных своих сманил, а может, невмоготу им было рядом с мертвецом селиться. Каждой твари живая сила потребна, а тут только воспоминания одни и остались.

Лиза понимающе кивнула. Она пока не решилась звать Кешу в проснувшийся лес. Может, он и возвращаться не захочет.

— Так о чем я, девонька, говорил? — лесовик устало прислонился к стволу, спускаясь на вылезающий корень. Тяжеловато ему еще такие прогулки давались. Запыхался и побледнел дед Лексей.

— Про козу начал рассказывать. Тут вы с бабушкой волшбу творили. Дальше-то что? — Лиза тоже присела на корточки, машинально перебирая пальцами сухие желуди и кусочки коры.

— Да, ворон. Принес как-то со странствий своих монету. Серебро не серебро, а блестяшки он всегда любил. Так на монете той коза натуральная с крыльями и была. А по гурту надпись не по-нашему. Это потом догадались знающих людей спросить. Откуда мы греческие буквы поймем? В институтах не учены. Так вот надпись про возрождение из забытья сильно бабку твою заинтересовала. Чего она только с этой монетой не делала! Говорит, видение ей было пророческое, что через козу да молочные реки Прадерево возродить можно. Кто б только знал как.

Замолчал, задумался о прошлом. Морщинами лоб нахмурил, губы жует, а глаза в небытие смотрят. Тяжело разговор дается лесовику. Видно, что боль свою не изжил, как вчерашний день вспоминает.

— Водили, значит, мы козу Маланьину в самую чащу. У дуба сколько ночей провели, охраняя. И монету вешали, и кровью козьей кропили. Только лишь в жертву не принесли — уберегла нелегкая от убийства. А толку нет. Никакого результата. Орет дурниной, ни тпру, ни ну. А значит, на двенадцатую ночь, аккурат на полную луну, сбегла рогатая. Да так утекла, что ни Маланья, ни я в своем лесу дозваться не мог. В охоте оказалась, а мы, слепота куриная, даже не чухнулись. До утра по буреломам пропажу искали. Главное, ни монеты у дуба, ни козы. Перед рассветом притащилась. Вся в репьях, довольная, как кошка блудливая, копыты сбиты, а на спине рваные полосы, как будто ее тигра унес. Вот такая история. Уж выхаживала ее хозяйка, отпаивала, чуть на руках не носила, а все равно родами да издохла. Одну твою Милку и народила, несчастная. Любила козу свою крепко бабка твоя, и ты люби. Это, может, последняя на всем белом свете чудовица такая. Без нее как спать-то? Нету слаще для ней лакомства, чем страхи ночные. Вот в силу войдет, никому в округе ужастей сниться не будет, ну если только человек сам себе надумает. Но это уж людской выбор, тут и коза не помощник.

— Думаешь, унес ее рогатый жених? Вот от него и потомство? А Милка-то как? Она ж мне тоже стельная досталась? Двоих принесла бесенят. Теперь пристраивать надо будет.

— Живые⁈ — ахнул дед. — А чего ж ты молчишь, окаянная! Это ж праздник какой! Милку-то тоже в лес водили. А понесла аль нет, уже не узнал никто. Я в то время как замороченный был. День с ночью путал, а бабка твоя сама еле ходила. Ни трав от меня, ни