Не та война 3 - Роман Тард

— Ещё одно. — Лиза не подняла глаз от стакана. — Когда его принимали, он три раза за минуту повторил: «третья будет справа». Вслух. Как ребёнок повторяет, чтобы не забыть. Я не знаю, что это.

— Это место в строю. Третья рота на построениях идёт справа. Это его рота.

— Это всё?

— Это не всё. Но больше я вам не скажу.

— И не надо. — Она впервые за весь разговор смотрела на меня так, как, наверное, смотрит на больного, у которого температура без причины: внимательно и без вопроса. — Я просто хотела, чтобы вы знали, что он это сказал. Если вам это нужно — оно у вас.

— Нужно. Спасибо.

* * *

Я допил чай. Поставил стакан, на этот раз точно на доску.

— Я уеду, Лиза. Мне нужно в полк.

Имени её я не сказал нарочно — оно само вышло, после её «Сергея Николаича», как будто эфир требовал баланса. Лиза не отметила это никак. Это её жест ещё один — пропустить.

— Я знаю. — Она встала с ящика. Выпрямилась — она оказалась ниже, чем я держал в памяти, на полголовы. — Приедете ещё.

— Приеду.

Она не сказала «когда». Я тоже не сказал «когда». Одно из тех соглашений, которые на словах рушатся.

— Передайте Ивану Ивановичу, что я заходил.

— Передам. Когда проснётся.

— А если…

— Если — тоже передам.

Лиза подала мне шинель, не сняв со своей. Помогла надеть — как помогает сестра. Не как сестра милосердия раненому: как сестра брату, едущему в дорогу. Поправила воротник один раз. Не дольше. На пуговицу у горла рукой не легла: заметила, что шинельная петля разошлась, и всё-таки не легла.

— Сергей Николаич. — Уже у полога. — Иодоформ выветривается из шинели за два дня. Не пугайтесь, когда вернётесь к своим, что от вас пахнет санитарной. Это уйдёт.

— Я не из пугливых.

— Я знаю.

Лиза первой подняла полог. Я вышел.

* * *

На передней площадке свет ослеп: после керосинки и брезента — снег, низкое солнце за елями, поземка по гребню. Молодой санитар по-прежнему сидел с незакуренной папиросой, видимо, специально, чтобы был повод не замечать, как я выхожу. Вторая работа санитара, неоплачиваемая.

Конь под попоной у саней лизал снег. Фёдор Тихонович стоял, опершись о грядку, грел спиной попону. Услышал шаги, оторвался не глядя.

— В полк, вашбродь?

— В полк.

Он обошёл сани, отстегнул попону, свернул её в три приёма, бросил на дно. Поправил уздечку. Гнедой переступил, выдохнул шумно. От коня шёл пар, как из трубы; за час с лишним стоянки он отдышался, но не остыл.

Я обернулся один раз — у самой задней палатки Лиза стояла с тазом, который всё-таки забрала; смотрела не на меня, а на дым из своей трубы. Будто её работа в эту минуту касалась только дыма. Может быть, и касалась.

Я сел в сани. Фёдор перешагнул на облучок.

— Ну, родимый. — Это было коню. Гнедой потянул.

* * *

Назад поднимались тяжелее: шли в горку, конь жалел колени, Фёдор спускал его шагом. Дорога та же: кузня (кузнец уже надел рубаху, хорошо), два хутора, наледь у ручья, обозный амбар у плетня. Одна из подвод тринадцатой пехотной куда-то ушла, осталось две. На обочине у наледи лежал убитый сорокой галчонок — серый комок с запрокинутой шеей; полоз скользнул мимо, не задел. Фёдор перекрестился ровно, не глядя, и снова взял вожжу обеими руками.

На втором подъёме гнедой поскользнулся задней правой, неглубоко, но Фёдор слез, обошёл с правой стороны, прочистил подкову обломком веточки, помял железо ладонью, проверяя жар. Я тоже слез, постоял у бортовины, размяв спину; от пяти часов утром и после стояния у палатки пояс держал хуже, чем хотелось бы. Гнедой ткнулся мне в плечо лбом ровно, как всегда: не за лаской, а за местом. Я подставил плечо. Постояли вдвоём. Фёдор сел на облучок первым, я после.

— Пойдёт, вашбродь. Чисто, — проговорил Фёдор, не оборачиваясь.

— Пойдёт.

Я лежал почти, опёршись локтем о бортовину, и смотрел в небо. Небо было ясное и невнятное — такое, в каком ничего не написано, и оно само этим хвалится.

В голове у меня шёл ровный, как на ученическом телеграфе, простой счёт.

Я её знаю с октября — по письмам, по почерку, по тому, как она из «вы» в одном письме съехала в «вы» с одной запятой меньше, и это её разрешение.

Я её знаю с декабря — что она в санитарном отряде восьмого армейского корпуса, на этом фронте, в тридцати, в восьми, в пяти верстах от меня в разные недели.

Я её увидел сегодня впервые — час, может, час с четвертью. Я сказал семь или восемь предложений общим счётом. Ни одно из них не было главным.

И это лежало во мне ровно.

Я повторил это про себя, чтобы убедиться, что сформулировал. Сформулировал. Лежало ровно, без дрожи, как стакан на столе после второй попытки.

Семь столетий назад брата ордена, которого посылали в дом больных стоять у двери, не пускали внутрь. Он стоял. Через три зимних рейзы он умел стоять так, что больной за стеной знал: брат у двери есть. Его дело было не зайти. Его дело было — быть.

Я зашёл сегодня. Один раз. На один час. Сегодняшний устав.

Завтра, может быть, у меня снова будет тот, орденский.

Завтра Ковальчук спросит — что отвечу. Он не спросит «как Лиза»; он спросит «как Карпов». Это удобный вопрос: на него у меня есть слова. Про Лизу слов нет. Я и не подбирал.

— Вашбродь, — окликнул Фёдор, не оборачиваясь, когда конь вышел на гребень. — Дом видать.

Я приподнялся. Внизу, в долине за гребнем, лежало наше село — низкое, дымное, с тонкой косой струёй дыма от полковой кухни. Я узнал её струю сразу, по крену. Узнал и не спутал.

— Доедем, вашбродь. К темноте.

— К темноте, — отозвался я.

И мы поехали к темноте.

Глава 7

Шинель не пахла иодоформом.

Я понял это утром пятнадцатого января, у двери ротной землянки, когда снимал её с крюка. На крюке — две недели подряд — был тот самый запах, который я в декабре впервые вынес из санитарной на плечах: тёплый, химический, чуть