Не та война 3 - Роман Тард

двух обмороженных в обозе, которых Ляшко отправил в санитарную сухой запиской: «годны — через десять дней; не годны — через месяц; в обоз — пока не возвращать». Самойлов прочитал, поправил оборот в одной фразе, я переписал начисто.

Из санитарной за эти двое суток приходили дважды. В первый раз — обозный с записью «Иван Иваныч принимает молочное; температура без перемен», подпись младшего фельдшера; во второй раз — Маша из Перемышля Калужского, того самого Перемышля, над которым у Лизы вышла короткая ирония. Маша была в шинели, почти такой же, как Лизина, только воротник у неё был поднят выше, и пуговицы наглухо. Принесла короткую записку, написанную Лизой: «Спит. Принял восемь ложек куриного бульона. Хрип ниже к утру не опустился. Чехонин говорит — стояние». Подпись отсутствовала; Лиза не стала подписывать, и я понял почему. «Потому что писали не вам — писали в полк. Это уже не два словаря, это один». Я прочитал, сложил вдвое, заложил во внутренний карман шинели и не стал перечитывать.

— Это от старшего врача? — спросил Самойлов, не отрываясь от своих расписаний.

— От его помощницы.

— Помощниц у него много?

— Хватит для отряда.

Самойлов больше не спросил. Ему хватило ровного тона.

* * *

Восемнадцатого, в третий час ночи, ко мне в землянку зашёл Ковальчук.

Зашёл, как всегда, не разбудив дверь, просто очутился у моего топчана, с холодной шинелью и с коротким запахом табака от перчаток. Я открыл глаза и сел.

— Серёга. Не спи.

— Не сплю.

— Васильев идёт на гребень. Восемь человек. Ему надо третьего офицера. Со своим взводом он без меня могёт. Со своим взводом и моим заместителем — увереннее.

— Иду, — ответил я и потянулся за сапогом.

— Возьми наган, штык не возьми, в горах не нужен.

— Шинель тёплую?

— Тёплую. Лезть будем долго. На гребне сегодня минус двадцать.

Я надел шинель — ту самую, без иодоформа, с буковым теплом изнутри — и пошёл. У меня в голове успело короткое, ясное, ненужное: «У карпатских хроник на этот счёт пусто. У них зимой никто не лез на гребень в третьем часу ночи. У них зимой сидели в domus, грелись и ждали февраля. Мы не они».

* * *

На исходной встретил Васильева. Восемь человек: Дорохов с большой лопатой за спиной (на гребне может пригодиться), Иваньков, Глушков, ещё пятеро рядовых, чьи лица я узнал не по фамилиям, а по тому, как у каждого по-своему сидела папаха.

— Сергей Николаевич. У меня п-восемь, — доложил Васильев. — П-понял, что просили вас.

— Понял.

— Идём п-парами. Я с Дороховым в авангарде. Вы с Иваньковым в замыкании.

— Так точно.

Заикание у Васильева в эту ночь было сильнее обычного. Я подумал, что это мороз; потом подумал, что ответственность; потом перестал думать.

Гребень шли два с половиной часа. Снег по колено, в одном месте по пояс, и Дорохов прорезал тропу длинной лопатой, не оглядываясь. На втором подъёме Иваньков, который шёл со мной в замыкании, сказал тихо, на пол-вздоха:

— Ваше благородие.

— Что, Иваньков?

— Не сегодня.

— Что не сегодня?

— Не сегодня они нас увидят. Ветер с нашей стороны. Дым их пойдёт к нам. Мы их пощупаем — и ушли.

Я ничего не ответил. Иваньков был прав: ветер с нашей стороны, тёмная сторона луны вверху, тропа сама поднимала нас к гребню так, что силуэты разрушались о камень. Через сорок минут мы залегли в трёхстах шагах от австрийского наблюдательного поста. Васильев впереди, лёжа, пересчитал огни.

— Два, — шёпнул он. — Через минуту три. К четырём снова два.

— Смена, — отозвался Иваньков шёпотом же.

— Каждые сорок минут. П-понял. У них трое. На посту двое, третий греется.

— На сколько вглубь? — спросил я.

— П-палатка в пятидесяти шагах за гребнем. Дым вытягивается ровно, они печь греют без перерыва.

— Прибор?

— Стереотруба у дальнего. Бинокль у ближнего. Шинели не плотные.

Я записал в книжечку, мокнущим в собственном кармане карандашом: «Гребень. Пост на сорок седьмой высоте. Смена сорок минут. Трое. Печь круглосуточно. Стереотруба, дальний». Бумага намокла, карандаш брал хорошо.

Васильев пролежал ещё минуту, считая дыхание. Потом дал знак рукой, и мы потянулись обратно тем же ходом — теми же следами, чтобы не множить на снегу новых тропок. На последнем спуске Дорохов остановился, повернулся вполоборота, не оборачиваясь до конца:

— Ваше благородие.

— Что?

— Подкову гнедой потерял. Слева задней.

— На обратном пути заходим к кузнецу.

— Так точно.

В пять с четвертью утра мы были у себя. Васильев отчитался Ковальчуку коротко, сильнее заикаясь, чем у поста («п-печь, п-палатка, п-пост на сорок седьмой»); Ковальчук слушал, наклоняя голову один раз на каждый блок, и в конце сказал:

— Хорошо. Запиши Самойлову. Сергей Николаич, напиши.

Я пошёл писать.

* * *

В полковой канцелярии я потом провёл ещё четыре дня. По утрам и ночам — рота: караулы, разведка, два раза вылазки до серёдки нейтральной полосы (безрезультатные, без выстрелов, как и нужно). Днями стол. Самойлов ставил передо мной кружку чая в семь утра, я допивал её к восьми, и до полудня мы работали молча.

Я научился узнавать почерки полка. У Корженевского крупный, свирепый; у Ржевского, вернувшегося в ротную в декабре, короткий, рваный, с длинными ножками у «д»; у Ковальчука школьный, ровный, с украинской «г», едва угадываемой, и с глубоким провалом перед собственной подписью; у Карпова твёрдый и мелкий; у Самойлова канцелярский, тёплый изнутри, как будто человек писал бумагу для брата.

Девятнадцатого вечером пришла вторая Лизина записка, через того же фельдшера, что и первая. Она была короче: «Сегодня без перемен. Хрип на уровне. Чехонин не комментирует». Я опять заложил во внутренний карман и опять не перечитал.

Двадцатого, после обеда, в канцелярию пришёл Кац.

Он постучал. Самойлов поднял брови; у нас в хате не стучали, у нас входили. Кац стоял в дверях с папкой подмышкой — той самой, чёрной, клеёнчатой, перевязанной бечёвкой, с которой он три недели назад вышел на плац перед Добрыниным и Ковальчуком.

— Сергей Николаевич.

— Семён Львович, проходите.

— Я по поводу артиллерийской поддержки. Если позволите.

Он положил папку на край стола и не открыл её, пока я не убрал ведомость. Снял очки одной рукой, большим пальцем поправил оправу, повторил жест, который уже стал у