Не та война 3 - Роман Тард

— Сергей Николаевич, я могу взять у вас ведомости артиллерийской поддержки. У меня с расчётами быстрее.

— Берите.

Самойлов поднял голову, подержал её на нас секунду, опустил обратно. Я почувствовал — он услышал ровно ту же реплику, которую слышал в декабре, и отметил её про себя так же, как отметил тогда «арифметику нужнее анкет».

— Какие условия? — спросил я Каца.

— Дальность семьдесят шесть на горный угол. Поправка на холод и плотность воздуха. Сектора по четвёртой и третьей ротам. Если у вас есть данные по высотам исходных, я через час верну вам полную таблицу.

— У меня высоты есть.

— Хорошо.

Он сел рядом на лавку, не на табурет. Лавка узкая; мы сидели плечом к плечу, и я чувствовал, как у Каца чуть сильнее, чем у меня, дышится — он не привык к тому, что из соседней землянки слышно, как заводят пулемёт. Он раскрыл лист с готовыми колонками: расстояния, углы, поправки. Щёлкнул пальцами один раз над пустой графой, будто ставил себе ритм.

— Давайте начнём с правого фланга, — предложил он.

— С правого. Третья рота. Сектор сто семьдесят на двести пятьдесят. Высота исходных шестьсот двадцать. Цель — гребень на семисотой.

— Перепад восемьдесят. Угол сейчас.

Карандаш у Каца был отточен с трёх сторон, как чистят его одесские учителя гимназии. Он считал быстро, без черновика. Записывал в готовые ячейки. Через минуту поднял глаза:

— Девять с половиной градусов. Поправка на холод — два деления вниз. На плотность — половина деления вниз. Итого восемь с половиной плюс четверть.

— Снаряд?

— Шрапнель. На фугас угол был бы тот же, но рассеивание другое. Для подавления поста на семисотой — шрапнель.

Он поглядел на меня с короткой, академической, безулыбочной точностью человека, который привык, чтобы его проверяли. Я проверил. Сошлось.

— Хорошо, Семён Львович. Идёмте по всему правому флангу.

— Идём.

Через час и десять минут мы держали в руках две страницы расчётов, и Кац говорил уже спокойнее, на пол-тона ниже, чем входя. Самойлов подошёл, прочёл, поднял подбородок, заметил:

— Сергей Николаич, эту таблицу в штаб дивизионной артиллерии завтра утром. Подпишет Корженевский.

— Поручик, — спросил я, — Корженевский подпишет рукой Каца?

Самойлов на полусекунду задержался. «Это про евреев. Он услышал, как и я, и проверяет, как я слышу».

— Подпишет, — ответил он. — За расчёт отвечает Кац, за полк — Корженевский. У штаба дивизии цифры важнее анкет.

— Хорошо.

Кац очки не снимал. Чуть прищурился одним уголком, тот самый прищур, который у него вместо улыбки, и сказал ровно:

— Спасибо, поручик.

Самойлов сел обратно за свой стол.

Я сложил листы вдвое, заложил их под ведомость, чтобы в начале дня они были сверху, и завернул угол.

В сумерках пошёл к себе. У хаты Ондровца Фёдор Тихонович нёс охапку дров, не оглядываясь, как ходит человек, который десять раз на дню носит дрова из одного и того же угла двора. Завидев меня, чуть приподнял охапку повыше, освобождая мне косую дорожку у плетня.

— Вашбродь.

— Фёдор Тихонович.

— Барин-то с дороги озяб?

— Не с дороги. Из канцелярии.

— Это тоже дорога, — сказал Фёдор и пошёл дальше, ровно и ни разу не оборачиваясь.

* * *

Двадцать первого после полудня я снова был в канцелярии. Самойлов поднялся мне навстречу с папкой в руке — той, в которой носил боевые приказы, и я понял, что бумага в ней не моего долга.

— Корженевский подписал артиллерийскую поддержку, — сказал он. — Без поправок. Пошло в штаб дивизии.

— Хорошо.

— Сергей Николаич. Ещё.

— Слушаю.

— Завтра вечером всех на исходные. Подъём в четыре.

— Понял.

— Вот ваш список четвёртой роты по местам. Карпов вёл бы сам — мы попробовали по его записям и по сведениям Ковальчука собрать. Проверьте.

Я проверил. Отметил на полях: «третья рота на правом стыке» — те самые слова, которые так и не отдал Бугрову. Самойлов глянул, понял без объяснения, поправил у себя на карте.

— Это слова Карпова?

— Это слова Карпова.

— Передам, ваше высокоблагородие.

— Иван Васильичу?

— Иван Васильичу.

* * *

Двадцать второго к вечеру полк вышел на исходные.

Мы стояли в неглубоком распадке, по южному краю гребня, четвёртая рота справа, третья (без Карпова) слева, между ними пулемётная полурота, обоз чуть позади, у леса. Снег был сухой, мороз двадцать градусов. На небе шли низкие, ровные облака, и за ними была видна одна звезда — крупная, с холодным сиянием, не качающаяся. Я не помнил названия. «Раньше я бы знал, Бетельгейзе или Ригель. Сегодня я просто на неё гляжу».

У командного пункта четвёртой роты Ковальчук стоял в полутёмном входе землянки, прислонившись плечом к косяку, с папироской у губ, не зажжённой. У него сегодня был день, когда говорили мало. Он покачал папироской, не вынимая её, и я подошёл.

— Завтра, — обронил он.

— Завтра.

— Что Карпов?

— В санитарной. Лучше вчера было. Сегодня не знаю.

Ковальчук поглядел в землю. Перекинул папироску в другую сторону рта.

— Самойлов передал мне твои таблицы по правому флангу. Кац работал?

— Кац.

— Хорошо. Если третья завтра встанет, встанет на правом.

— На правом.

Он поглядел на меня — короткий жмых-взгляд, какой у него бывает раз в три недели, когда он хочет проговорить вслух «спасибо» и не проговаривает.

— Серёга. Иди ложиться. К четырём подымут.

— Ковальчук.

— Что?

— Под утро, до подъёма, пришли Дорохова. Он мне нужен на правом стыке.

— Пришлю.

— Спасибо.

* * *

Я лёг на земляной пол ротной землянки, у самой печки, не раздеваясь. Шинель поверх, портянки мокрые сменены на сухие (Фёдор Тихонович пришёл за час до того, не сказав ни слова, выложил пару у головы и ушёл; шинель моя при этом качнулась — он дал ей ход, как будто проверил, чем пахнет; не сказал ничего и здесь). Печь догорала медленно, по-буковому, с тем самым сладким дымом, который с двенадцатого числа стал моим вечерним запахом.

В голове у меня держалась на полминуты одна короткая латинская фраза. Не вся хроника, не молитва, не девиз — пара слов из устава, которым в орденских домах называли то, что делал брат накануне выхода из ворот. Vigilia ante