Не та война 3 - Роман Тард

К полудню, когда солнце вышло низко и плоско над дальним гребнем, я стоял у тела Тищенко.

Его уже вытащили из глубокого; положили на расчищенный ровный кусок снега под ёлкой, лицом вверх. Шапку ему надели обратно. Шинель распахнута на груди — там, где Иваньков смотрел рану. Рана оказалась в правом боку, низко, под рёбра; пуля прошла не сразу, он, видимо, ещё минуту дышал в снегу. Лицо у него было спокойное. Брови чуть подняты, как у человека, который что-то услышал и не успел переспросить.

Тищенко я знал с октября. Он стоял у меня на посту в ту первую мою ночь в окопе, когда я, ещё не до конца Мезенцев, ещё с двумя слоями голосов в голове, пришёл проверять караул. Он был тогда новенький, только из запасных; я был тогда новенький, только из запасных другого свойства. Мы стояли с ним полчаса в темноте, и он мне рассказывал, что у них в Лихвине река замерзает раньше, чем здесь, и что у его отца сапожная мастерская, маленькая.

Я запомнил это, как запоминают вторичные вещи — без специальной задачи.

Сейчас я стоял над ним и думал ровно одно: он умер из-за того, что я повёл влево, а Корнев — из-за того, что я ускорил темп. Это было правдой и неправдой одновременно, как все полковые правды; но сейчас от этого никуда было не деться.

Ковальчук подошёл сзади.

— Серёга.

— Слышу.

— Приедут с обозом. К ночи их в санитарную, в землю — завтра утром, на склоне у двух елей. Отец Михаил уже у штаба.

— Хорошо.

— Серёга.

Он стоял рядом полминуты, не говорил больше. Потом положил руку мне на плечо — тяжело, не стискивая. Снял.

— Карпов утром был в среднем. Так передал Самойлов. Чехонин не комментирует.

Я не ответил.

Чехонинская лестница, которую мне пересказывала Лиза, шла так: «положение тяжёлое, но не безнадёжное» — «стояние» — «не комментирует» — молчание. «Среднее» — это уже Самойлов от себя; в чехонинском словаре этого слова нет. По Лизе сегодня мы были где-то между «стоянием» и «не комментирует». Я знал эту лестницу теперь как свои почерки полка.

Снег пошёл снова. Лёгкий.

На обратном пути, в траншее, я опять прошёл мимо унтера.

Кто-то — наверное, Иваньков — сложил ему руки на груди. Правильно сложил, не криво. Лицо лежало вверх. Узкий нос, рыжая щетина. Веки чуть приоткрыты, и в этой щели — неподвижный серый блеск, без направления.

Я стоял над ним секунд десять.

Не потому, что хотел что-то ему сказать. Я вообще не хотел. Я стоял потому, что лицо его — это лицо — теперь лежало во мне так же ровно, как лестница Чехонина, как почерки полка, как двенадцать-двадцать пять-четырёх. Лежало и не двигалось.

Я знал, что оно никуда не уйдёт.

Не сегодня, не завтра, и, скорее всего, никогда.

Правую кисть тряхнуло — тяжёлой, длинной волной от плеча через локоть к мизинцу, такой, какой её ещё не было ни разу за зиму. Это вернулось не «через два часа», как я к ней привык в канцелярии, а здесь, у тела унтера, и теперь она будет идти волнами до вечера, и я знал это так же ровно, как знал, что лицо во мне останется.

Я перебил пальцами в карман и обратно. Не прошло. Сжал в кулак — отпустило на удар сердца. Сжал ещё раз — отпустило на два.

Я отнял глаза от унтера и пошёл по проходу.

Когда я писал семь писем за конец ноября и начало декабря — после артподготовки и того, что пришло за ней, — я написал их за неделю и думал, что уже знаю эту работу. Сейчас, в траншее, идя мимо чужого мёртвого, я понял, что та работа была другая: тогда я писал в темноту, потому что в Курской и Волынской было темно для меня, и каждое имя приходилось вынимать из списка. Сейчас передо мной были не имена. Передо мной была Лихвинская сапожная мастерская, маленькая, у самой реки, которая замерзает раньше, чем здесь. И Бежецкий уезд Тверской губернии — деревня, в которой у Корнева, насколько я знал, осталась мать и младшая сестра.

Мне нужно было написать в Лихвин и в Бежецк к завтрашнему вечеру.

Ковальчук этого не скажет. Самойлов запишет в строки. Ляшко даст спирта, если попрошу. Но писать мне.

Я перешагнул через него и пошёл дальше — туда, где 3-я смыкалась с нашей, где Васильев, заикаясь сильнее обычного на «п», докладывал кому-то, что у него «п-потери в третьем взводе четверо, во втором двое», — и где справа, на правом стыке, как и было обещано на бумаге Самойлова и в трижды повторённом голосе Карпова, стояла теперь моя 4-я.

Я докурил первую за день папиросу и пошёл вдоль траншеи, проверяя, у всех ли в моём взводе не занесло замок винтовки.

У всех было.

Кроме двоих, у кого замков уже не было. Их я считал отдельно.

Глава 9

Я писал в Лихвин и в Бежецк до второго часа ночи. Самойлов сидел напротив через канцелярский стол, перед ним лежала ведомость; он её не трогал, он спал, опустив подбородок к воротнику ровно так, что казалось: проверяет цифры. Спал он сидя; я видел это и в декабре. Канцелярский стол у него был привычкой, как у Карпова, подушка под бок; как у Дорохова, шинель на колья при морозе. Каждый человек устраивал себе своё. В землянке штаба полка пахло керосиновой лампой, чуть кислым овчинным мехом, мокрой шинелью, дешёвыми чернилами. От печи сухим жаром доходило только до колен; выше плеч уже было холодно.

Я писал левой. Правая шла волнами с вечера: после того, как у тела унтера на сорок седьмой высоте кисть взяла своё, дрожь не уходила. Ляшко вечером отлил спирта в кружку, половину я выпил, половину оставил. К полуночи стало хуже, не лучше. Поэтому левой. Почерк выходил детский, корявый, с провалами на петлях; но обоим адресатам, матери Корнева в Бежецк и Авдотье Михайловне в Лихвин, мой почерк был незнаком. Они не догадаются. Чернила Самойлов разводил сам, по полевому рецепту, сажа со школьного дёгтя и капля уксуса; перо цеплялось на нисходящих, но шло. Я писал короткими фразами и переписывал почти каждое второе предложение.

«Михаил Тищенко был мой солдат. Он погиб двадцать третьего января, в семь часов восемнадцать минут