Не та война 3 - Роман Тард

Я не выспался. Пять часов на земляном топчане, полусогнутые ноги, шинель без воротника — расстегнул вчера и забыл застегнуть. Правая всю ночь шла волнами, как водоросль на тёмной воде. К утру стало тише. Тоже не легче. Лучше.

Полк держал то, что взял двадцать третьего: первую линию австрийцев на гребне, обмёрзлую и неуютную для нас, удобную для них; пулемётную площадку слева, на которой теперь лежал наш ствол; пулемётный расчёт сорок седьмой высоты, который Дорохов привёл вместе с пулемётом; и две сотни метров не нашего хода сообщения, который мы за четыре дня перебрали наполовину, перевязали мешками и прирастили двумя траверсами. Всё это полку не принадлежало по строевому уставу. Оно принадлежало по делу, и дело было только наше.

Перед выходом Фёдор Тихонович, не глядя на меня, поставил воды на печь в землянке штаба больше обычного, как ставят, когда не знают, через сколько хозяин вернётся. Я ему ничего не сказал. Он мне — ничего.

— Три. Дым.

В сером, ещё не различающем краёв воздухе впереди и левее встал высокий столб — не белый, грязный. Это был, видимо, наш мешок-приманка, который Бугров вчера выложил на сорока шагах за бруствером, набил соломой и старыми портянками и присыпал снегом. Если артиллерист видит мешок, он видит мешок, а не нас. Это работало с переменной удачей. Сегодня им повезло.

Артподготовка шла плотно — минут пятнадцать; по нашим часам — четырнадцать. У них, кажется, заело правую гаубицу: мы слышали один тяжёлый перерыв в середине. Снаряды садились по-разному: первый — в стык, второй — по 4-й, третий — выше, по 3-й, то есть туда, где сидел Васильев. Васильева я в этот момент пожалел впервые с двадцать третьего: он замещал чужого ротного у людей, которые не были его людьми, и третий снаряд кладут как раз тогда, когда у тебя самые шаткие.

Стенка дрогнула снова. И ещё. Снег с верхней кромки бруствера ссыпался уже не струйкой, а пластами; один пласт упал за воротник Иванькова, и Иваньков повёл шеей, не вынимая рук из-за пояса. Где-то по 4-й — два разрыва подряд, ровные; третий — глуше, дальше, в обозе или за лесом. Воздух пах мёрзлой землёй, толчёным камнем и чем-то ещё, кисловатым, что было их порохом, не нашим. Я попробовал не считать. Считать было занятие Иванькова. У меня было своё.

— Четырнадцать, — Иваньков. — Кончили.

И в тишине, какой никогда не бывает в тылу, — там всегда что-то, — стало белое и сразу серое.

Снег пошёл из снега.

— Идут. По низам. Не строем.

Из ровного белого фона стали проступать тёмные пятна — сначала редкие, расставленные шагах в пяти-семи друг от друга, потом плотнее, неровными рядами по три-четыре. Шинели у них в Карпатах были уже не серо-голубые, как в Галиции, — бури вынесли из них всю синь, осталась грязно-бежевая, на снегу — отчётливая. Они шли, опуская головы, не глядя по сторонам; в горах глядеть по сторонам некогда. Фронт цепи широкий — рота, может две; не в строй, а как через незнакомый брод: каждый сам по себе, держась только за то, что сосед справа и сосед слева на ногах.

— Их пулемёт, — проговорил я.

— Не их. Наш.

Семёнов с «Максимом», на главной позиции 4-й роты, открыл ровно тогда, когда мы условились с Ковальчуком в темноте утра: не на двести, не на сто пятьдесят, а на сто и ниже. На двести — пустая лента. На сто — каждая третья пуля будет в человеке. Мы не могли позволить себе пустых лент.

«Максим» взял короткой отсечкой. Я не видел Семёнова — он был выше по ходу сообщения, левее, за траверсом, — но я знал его руку: «коротко, с отсечкой, как учили». Очередь, пауза. Очередь, пауза. Дисциплинированный звук. У австрийцев их «Шварцлозе» обычно захлёбывался длинными очередями — Дорохов, говорят, ругал того фельдфебеля, чей пулемёт он теперь держал, ровно за это: «лента не для виду». Сейчас Дорохов сам сидел на австрийской площадке и не торопился. Их «Шварцлозе» теперь молчал. Они не понимали, почему молчит — снизу не видно ствола.

— Сорок, — Иваньков.

— Жду.

— Тридцать пять.

— Жду.

Это не было моим жестом. Это было их искусство — Семёнова и Дорохова: пустить ближе, чтобы не разбрасывать. Я в этом был младший. Иваньков — землемер, считал расстояния по чутью; он считал не для меня, а для себя — иначе ему было нечего делать с руками.

— Тридцать.

И тут полевой телефон в углу хода сообщения, на ящике под старым башлыком, — заработал.

Связь была одна на роту, у Ковальчука. К телефонной трубке шла линия от штаба батальона; ещё одна — в 3-ю роту, к Васильеву. Ковальчук стоял в трёх шагах от меня — низко, не цепляя башлыком за обмёрзлый край, — он перекатывал во рту папиросу, не зажжённую, и смотрел не на австрийцев, а на снег между ними.

Бугров поднял трубку.

— Ваше высокоблагородие.

Ковальчук взял её, не оборачиваясь.

— Слушаю. — Пауза. — Так. — Длиннее пауза. — Так. — И ровно: — Иван Иваныч. Нам жарко.

И опустил трубку на рычаг.

Я не повернул головы. Иваньков не повернул. Мы знали, что это значит — и для нас, и для другого конца линии. Карпов был в землянке 3-й роты с двадцать шестого, с вечера. Бугров топил ему до жары, и Васильев несколько раз выходил к двери и возвращался. Утром двадцать седьмого Карпов не мог одеваться сам — Бугров застёгивал ему ворот.

«Иван Иваныч. Нам жарко» — это не было просьбой. Это был доклад.

— Двадцать пять, — Иваньков.

— Жду.

— Двадцать.

Дорохов на «Шварцлозе» открыл первым.

Это была не короткая отсечка Семёнова и не их собственная длинная очередь — это было что-то третье: ровный, тугой ритм по семь-восемь патронов, с паузами в полтора удара сердца. Я слышал его ритм впервые: в обороне он на пулемёте до двадцать третьего не работал, у него была лопата. Сейчас рука у него на рукояти оказалась такая же, как на черенке: тяжёлая, точная, не торопящаяся, не любящая пустого замаха. Дорохов вёл ствол справа налево, и австрийцы, которые шли по низам, — садились в снег один за другим, не падая навзничь, а оседая, как мешок, у которого подсекли один из углов. Шесть. Восемь. Десять. На двенадцатом он