Не та война 3 - Роман Тард

и не поднимал глаз дольше необходимого; на топчане Карпова было пусто, тулуп сложен в ногах, серая шерсть, пятнами прибитая инеем у швов. На обратном пути я столкнулся с Дороховым у обоза: он чистил большую лопату, поворачивая её одним движением плеча, как поворачивают весло. Мы поняли друг друга без слов и разошлись. После обеда я подписал две самойловские бумаги, не вчитываясь — правая кисть всё ещё шла волнами, и я отдал перо в левую. К вечеру стало ясно, что тридцатое будет первым после атаки днём, в который полк просто стоит на месте, и это надо как-то прожить. Двадцать восьмого я ещё не понимал, что хочу написать. Двадцать девятого вечером я понял.

Сегодня вечером я вернулся в хату Ондровца после поверки и сел к столу, не снимая шинели. В комнате было тепло — Фёдор натопил печь до того ровного жара, когда от неё идёт не пламя, а память тепла, и она держится до утра. На столе — выцветшее полотно с красным краем, букет полыни и зверобоя в глиняной кружке, чернильница, перо, карпатская тетрадь под раскрытой ладонью. На стене над лавкой — фотография молодого Йозефа Ондровца в форме армии Франца-Иосифа: ему там лет двадцать, он стоит с винтовкой Верндля у плеча, и у него спокойное широкое лицо человека, который не предполагает, что внук его стола однажды будет писать на нём по-русски. Сам Йозеф спал за стеной, в кухонной половине, с женой; за моей перегородкой устраивался на ночь Фёдор Тихонович.

Я снял шинель. Повесил на крюк над лавкой. Шинель пахла теперь только дымом печи; пороха двадцать седьмого больше не было — выветрился за двое суток сквозного хода через мороз. Иодоформа из санитарной не было давно. Лизина бумажка лежала во внутреннем кармане; я не доставал её — я знал её на ощупь.

Перед тем как открыть тетрадь, я вынул из правого нагрудного карманную книжку. Маленькую, в тёмно-синем переплёте, с резинкой; ту, что я завёл ещё в декабре. В ней — список из семи имён, переданных Вондрачеком в Калуге, и ниже — отдельные строчки потерь, которые я записывал сам, по своей памяти, не по сводке Самойлова. Я открыл её. Имя Хёрреса — сбоку, узким карандашным штрихом: жив, опознан, отработан. Имя Пшеничного — третьего из наших после контратаки, кому я ещё не успел написать домой, — внутри столбца, с пометкой «27.01.1915, контратака». Две метки. Два разных карандашных движения.

Я закрыл книжку и положил её слева от тетради.

Тетрадь — больше формата, в коричневом коленкоре, с узкой шёлковой закладкой. На внутренней стороне обложки — дата, поставленная мной в декабре: 21.XII.1914. С той ночи в землянке у буржуйки, когда я писал hiems acerba и не знал, для кого пишу. С тех пор тетрадь заполнилась наполовину; на сегодняшний вечер — на две трети. Anno Domini MCMXV, in monte Carpathorum. Aliena terra, alienum tectum, alienus panis. Via serpentina per montes. Vigilia ante iter. И между латинскими формулами — русские прозаические записи: про склон, про троих под одним тулупом на возу, про чёрный плац и сахар, прячущийся в фартук, про лицо унтера в боковом ходу. Тетрадь у меня лежала под тюфяком всё это время. Я помнил, на какой странице какая запись, не открывая — пальцами по обрезу. Тетрадь, которая запоминает, что в ней написано, лучше, чем тот, кто пишет, — это тетрадь, которая уже стала частью человека. Я знал, что отдаю ей сегодня вечером больше, чем строку: я отдаю ей право собирать вместе то, что без неё распадётся.

Я смотрел на эти две вещи рядом — на книжку и тетрадь — и вдруг понял то, о чём раньше не думал отдельно. Это разные регистры. Книжка — счёт; в ней штрихи и даты. Тетрадь — речь; в ней имена становятся местами и местами становятся люди. Книжка — для того, чтобы помнить, что было. Тетрадь — для того, чтобы понимать, чем оно стало.

В сенях скрипнула дверь. Фёдор вошёл, как входил уже четвёртый месяц подряд — без стука, но с шагом, который заранее объявлял о себе по доскам пола: тяжёлый правый, мягкий левый, пауза.

— Вашбродь, чай горячий. С чабрецом. Хозяйка дала.

Он поставил на стол алюминиевую кружку — ту, со щербинкой на ободе, которая ходила со мной с Лупкова. Мария Ондровец стояла в проёме, маленькая, в платке, и смотрела не на меня, а на кружку — как смотрят на отданное; потом отвела взгляд и ушла к печи.

— Спасибо, Фёдор Тихонович.

— Вы бы шинель сняли, барин.

— Снял уже.

— Оно конечно. — Он провёл бородой сверху вниз, как делал всегда, когда замечал что-то не так и не хотел в это влезать. — Ежели понадоблюсь, я за перегородкой. Порванное от вчерашнего собрал, пошью.

— Ничего не порвано.

— Подкладка с правого рукава пошла. Вы и не заметили. У вас всегда правый. — Он не сказал «правая». Он сказал «правый». Шинель, не рука. — Я её сейчас и подшью. Свечу одну зажгу с моей стороны, чтоб вам не жалеть.

— Жалеть?

— Свечи. Вы по две жжёте, когда пишете долго. Я слышу.

Я посмотрел на него — тот уровень взгляда, который у нас с ним за четыре месяца стал единственным способом сказать «спасибо» без слова. Фёдор повёл подбородком, тёмные глаза остались внимательны.

— Будете писать долго?

— Буду.

— Тогда я порадею вам тишиной.

Он остановился, ещё не повернувшись к перегородке, ощупал ладонью карман.

— Вашбродь, я сегодня к Гнедому ходил. Подкову на левой задней опять надо подтягивать. Не сильно, а к завтрашнему утру, как полк стоять не будет, — поведу его к кузнецу с обозниками. Ежели изволите.

— Изволю, Фёдор Тихонович.

— Тогда я ему сейчас отнесу попону. У него к ночи плечо ходит, я заметил.

— Какое плечо?

— Левое переднее. Где он в Лупкове ткнулся вам в шинель, помните. Тогда не поскользнулся, а упёрся; с тех пор у него плечо это будто бы помнит. Не хромает, нет; а как ставит ногу на снег — слышно, что он сначала спросит, потом ступит.

Я смотрел на него. У меня не было слов для того, чем он сейчас был занят. Это было не «сообщение» и не «доклад» — это было ровное проговаривание того, что он наблюдал, чтобы я не остался в неведении. Конюшенное