Не та война 3 - Роман Тард

Печь-буржуйка, низкая и кривая, натоплена с шести утра, и кирпич у задней стены отдавал в комнату ровный, вязкий жар. На топчане — два тулупа: один Бугровский, другой — Васильевский, поверх. Карпова положили боком: на спине ему было тяжелее.

Я сел на низкую скамейку у его головы.

Он закрыл глаза. Открыл. Закрыл. Я не двигался.

Бугров принёс воды в эмалированной кружке; Карпов отказался — отказ выглядел как короткое движение век. Бугров поставил кружку на ящик и сел в углу, спиной к стене.

В дверь скрипнули.

Я не повернулся. Я знал кто.

Ржевский вошёл низко, по-карповски, чтобы не цеплять башлыком за притолоку. Левая рука в кармане шинели — плечо после декабрьского ранения болело при холоде; перевязка лёгкая, но рукав он не снимал. Остановился у двери. Постоял. Двинулся к топчану, не торопясь. Наклонился над Карповым. Глянул.

Карпов не открыл глаз.

Ржевский постоял. Потом повернулся ко мне. Лицо у него было не уставшее — оно было чужое, как у людей, которые приходят в чужой дом с приготовленной заранее фразой. Но фразы он, вероятно, не приготовил: та, которая у него вышла, была не его.

— Голубчик, — выговорил он. — Это последний раз.

Я опустил подбородок.

Он не уточнил. Я не уточнил. Уточнять не нужно было.

Это было слово Карпова. За всё время в полку я не слышал от Ржевского ни одного «голубчика». Тем тяжелее оно легло теперь: чужое слово, взятое потому, что своего не осталось.

Он не сел рядом. Прошёл к двери. У двери постоял ещё, спиной ко мне.

— Ляшко придёт ночью. Заберёт.

— Иван Иваныч его не пустит, — отозвался я. И сам услышал, что это не так.

Ржевский не ответил. Толкнул шинелью занавеску у двери и вышел.

Я остался. Бугров ничего не говорил. У него была работа: смотреть. Он её делал.

Карпов открыл глаза один раз — не в мою сторону. Глянул в потолок, где была щель, заткнутая сухим мхом. Закрыл.

Часа около одиннадцати в дверь сунулся Васильев. Без шапки — её ему так и не нашли, он повязал голову башлыком наискось, как шарфом. Постоял в дверях, не входя. Посмотрел на топчан. На Бугрова. На меня. Открыл рот — и закрыл; ни одного слова не вышло, и было видно, что он сам этому удивился. Опустил подбородок к воротнику и прикрыл за собой занавеску. Это была его роль на сегодня и, видимо, на завтра: стоять в проёме чужой двери и не входить, пока ему её не передадут окончательно.

Около полудня в дверь сунулся Ковальчук — не зашёл. Постоял на пороге. Папиросу из угла рта переложил в другой угол. Сказал в землю, не мне:

— Серёга. Честь моего хреста, до конца буду помнить, как третья пришла.

Я не ответил. Ему ответ не нужен был. Он повернулся и пошёл к своей роте. Папиросу так и не зажёг.

К вечеру стало синим за мешковиной оконца. Печь догорела до серой памяти тепла; Бугров подложил два полена, не просыпая золы.

Около десяти приехал Ляшко. Я не услышал двуколки — услышал, как Никандров за дверью ругал лошадь, и на это Бугров поднял голову.

Ляшко вошёл, как всегда, — снял очки, протёр рукавом, надел обратно. Это давало ему секунду. Он использовал её, чтобы взглянуть на Карпова. Потом — на Бугрова. Потом — на меня.

— Сергей Николаич.

— Здесь.

— В санитарную.

Я ждал, что Карпов скажет «нет». Что он попросит землянки. Что повторит свою декабрьскую формулу — «в моей роте умру или вернусь, в санитарной не буду». Что в ней, в этой формуле, есть что-то железное, с чем спорить нельзя.

Карпов открыл глаза. Перевёл взгляд на Ляшко. На меня. На дверь. И опустил веки.

Это было всё.

Бугров поднял его. Я взял за плечи. Ляшко поддержал у двери. Никандров в двуколке ждал, подложив третий тулуп.

Карпов сел в двуколке боком, как сидят в обозе те, у кого сломаны рёбра. Бугров укрыл сверху. Третий тулуп был, видимо, от Никандрова — не по приказу: молчаливая надбавка. Двуколка тронулась.

Ляшко на крыльце достал кисет, вытряхнул половину обратно — рука дрогнула. Сказал в землю, не мне:

— Не сопротивлялся.

— Нет.

— Это, Сергей Николаич, и значит.

— Понял.

Двуколка ушла за гребень, к спуску. Звук её был глухой, не гудящий: ось Дорохов вчера ещё подтянул, как обещал в декабре, ось гудеть перестала. Третья двуколка теперь не выходила; четвёртая шла тихо. Звук съехал ниже, ниже, потом стал общим со звуком ночи — лёгкий скрип где-то на повороте у леса; и не стало.

Я постоял.

В оконце за мешковиной — тёплый жёлтый прямоугольник лампы. Звёзды над гребнем россыпью. Морозный пар. Снег под валенками не скрипел — приморозило к вечеру так, что верх схватило коркой и нога шла по корке мягко, как по гладкой бумаге.

В прямоугольнике, освещённом изнутри, не было сейчас никого, кроме Бугрова, который сидел в углу, спиной к стене, с пустой эмалированной кружкой в обеих руках. Это было то же самое окно, что вчера вечером, когда я подумал внутри себя — «Иван Иваныч вернулся». То же самое и не то же самое.

Ляшко был прав. Один раз.

Я постоял ещё. Ничего больше не подумал. Подумал только — потому что мысль шла уже без меня, как дыхание, которое идёт без воли, и звучала она не моим голосом, а чьим-то общим, полковым:

— Иван Иваныч сдался.

Это был не упрёк.

Это был тот вид правды, который в полку, когда наставник уходит, остаётся после него — как след.

Глава 11

29 января 1915 года, вечер. Двадцать девятое — это значит, что вчера было двадцать восьмое: ровный день, утренняя сводка Самойлова, две короткие бумаги в штаб дивизии, проверка постов перед сумерками, ужин у себя. Карпов в среднем, передал Самойлов утром — и это была не Чехонинская формула, и не Лизина. Это было самойловское «среднее»: канцелярское слово, в котором не было ни тяжёлого, ни безнадёжного, ни стояния, ни молчания. Слово, которое снимает с пишущего обязанность выбирать.

Я знал, чего стоит «среднее». Я уже видел его лестницу.

Двадцать восьмое прошло так, как проходят дни, в которых надо ровно стоять между двумя более крупными датами. Утром я сходил в третью землянку — Васильев, сидя на низкой скамейке у печи, разбирал ротную ведомость