Не та война 3 - Роман Тард

— Спасибо.

— До трёх боёв продержит, — сказал он, не глядя. — После — посмотрим.

Гнедой ткнулся мне в плечо лбом. Не за лаской. За местом, проверял, я ли. Я постоял с ним. Перчатки в кармане — обычные шерстяные, армейские. Не зимние. Зимних у меня и не было.

Из тёмного двора вышли первые — третий взвод Ковальчука, тяжёлым шагом по утоптанному снегу. Семёнов нёс «Максим» на ремне через плечо, ствол вниз; запасной номер шёл с двумя лентами в коробах. Дорохов шёл сразу за пулемётной полуротой: большая лопата на плече, два штыковых лома в руке. Лопата — для тропы. Ломы — потому что Дорохов не любил выходить без ответа на вопрос, который ещё не задан.

Бугров рядом с Дороховым, в авангарде. Ковальчук вчера так распорядился: «Семён Артемьевич, проверь нам тропу, идёшь с Дороховым». Бугров не спросил. Поднял с земли свой деревянный посох с обмотанным тряпкой концом, мерять глубину, и встал в строй.

Ковальчук подошёл ко мне последним.

— Серёга.

— Кирилл Остапович.

Он был без перчаток. Утром потерял вторую — где, не сказал. Так и шёл, обе ладони голые, синеватые на сгибах. Над тропой стояло ясное небо, белое по краям; мороз был хороший, чистый, двадцать два.

— Идём.

— Идём.

* * *

Тропа поднималась серпантином к южному уступу. Сто пятьдесят шагов длиной, но это — по гребню, у скалы. До гребня — три зигзага по снегу, на крутом обратном склоне. Дорохов с авангардом ушёл первым, ручной обоз — в середине, я с четвёртым взводом — следом. Иваньков с шестью людьми — в самом хвосте, на замыкании.

Восемьдесят человек на выходе. На самой опасной середине тропы, под карнизом, — меньше сорока: часть авангарда уже ушла за выступ, хвост Иванькова ещё не вошёл в желоб.

Я считал, не считая.

Снег по обочинам выше колена. Тропа узкая, на двоих в ряд. Слева, вверх по склону, каменная скала, метров десять высотой. Справа — крутой спуск в редкие сосны и дальше, в ущелье. Где-то выше, метров на сто пятьдесят над тропой, по плану обхода — гребень с навесом снега. Карниз. Дорохов вчера, когда подрезал тропу, скользнул по гребню взглядом и ничего не сказал — но Ковальчук вечером пробурчал у печи: «Не люблю я тропы, по которым обоз идёт со взводами». В сегодняшний день не повторил. Утром люди не повторяют то, что и так стоит.

Шли молча. Скрип валенок и подков по насту, дыхание восьмидесяти человек, иней на бородах у обозных, изредка — короткий металлический звук: котелок задел приклад, штык задел котелок. Дорохов спереди шёл ровно, не оглядываясь.

Я смотрел в спину Боровцу, который шёл передо мной — рядовой моего взвода, подольский, маленький, в синей шинели не по плечу, со сбившимся на бок башлыком. Он шёл, перекидывая котелок с одной руки в другую: котелок был холодный, грел. Сзади меня шёл Северов, костромич, тяжёлый шаг с переваливанием, как у медведя; я слышал его дыхание через два-три моих, ровное.

В первой трети тропы Ковальчук обогнал обоз и ушёл вперёд — проверить, как Дорохов вышел на южный уступ. На повороте, где тропа уходила за выступ скалы, он скрылся.

Я знаю, что это была удача.

Чужая. Не его. Он шёл, как и должен был. Это случилось не потому, что Ковальчук что-то предвидел. Это случилось потому, что я был у седьмой подковы обоза, а он — у первой.

* * *

Гул.

Я услышал его раньше, чем понял, что слышу. Низкий, ровный, не «грохот» из книг, не «раскат», который пишут в газетных корреспонденциях. Низкий гул — как будто что-то большое медленно сдвинулось на той стороне горы.

Шесть секунд.

Я успел повернуть голову влево — вверх. Над нами, на гребне склона, белое поднималось белой стеной: без облака, без тучи, без формы. Просто склон сдвинулся.

«К скале», — сказал я. Кажется, сказал. Может быть, не сказал.

Я прижался правым плечом к камню. Дёрнул за рукав того, кто был рядом — Боровец, по-моему; рука у меня выскользнула из его рукава, не удержала. Он повернулся, открыл рот — что-то хотел сказать, не успел.

Снег ударил сверху и сбоку.

Меня вжало в скалу — лицом, грудью, бедром. Кто-то — Северов, понял я потом по тяжести, — толкнул меня в спину последним движением, как будто хотел пробиться к скале сам, и упал в снег у моих ног. Снег пошёл через меня. Над головой — белое. Под ногами — белое. На зубах — снежная пыль, мелкая, сухая, со вкусом камня.

Шесть секунд.

Половина склона уходила вниз.

* * *

Тишина.

Не сразу. Сначала — пол-секунды, пока ухо не понимает, что гул кончился. Потом — пустота. Ровная, ватная. Где-то далеко выше — мелкий шелест: оседал верхний слой.

Я открыл глаза. Я их, оказывается, не закрывал. Просто белое стояло перед лицом так близко, что было всё равно.

Скала справа — на месте. Я — на месте. Под правой рукой Северов, лицом вниз, в снегу до плеч; он шевельнулся. Передо мной, на тропе, никого. Тропа кончалась там, где была минуту назад середина обоза.

На моей вчерашней карте это место было.

Я повернул голову вправо.

* * *

Я отлепился от скалы.

— Северов.

Он поднял голову.

— Цел?

— Так точно, в. б.

— Встань.

Он встал. Шинель в снегу до пояса, башлык сбит назад, лицо белое от пыли, по бороде — мелкие сосульки. Глаза — живые.

С нашей стороны тропы, у скалы, нас было, я считал, восемь. Я, Северов, ещё шестеро из второй половины моего взвода. Из первой половины рядом не было никого: они шли впереди скалы, ближе к обрыву, ближе к обозу. С обозниками. С теми, кто их обоз вёл, кто шёл рядом со взводом, кого сегодня утром Ковальчук распорядился пустить в строю: обоз по плану шёл со взводами, потому что тропа была узкая. Их теперь надо было искать.

Я не помню, говорил ли я что-то Северову. Помню, что показал ему пальцем на белое.

Из-за поворота сверху, со стороны южного уступа, побежал Ковальчук. Он не кричал, что бывает в кино. Он бежал — широким шагом, обе руки — голые, без перчаток, — болтались, как у мальчишки. Дорохов шёл за ним — медленно, не побежал: