Не та война 3 - Роман Тард

Боли в правой руке уже не было. Была — другая работа, глубоко в кисти, в которой нерв спорил с холодом и проигрывал. Это было физическое чувство, не образ. Я закрывал глаза и видел белое — то самое, у скалы.

Ляшко молчал.

Снег пошёл. Сначала редкий, потом — гуще. К тому времени, когда мы съехали с тропы и вышли на ровную дорогу к санитарной, он шёл уже плотным занавесом — ровный, спокойный, без ветра. Из-под полозьев слышалось мягкое шуршание. Ляшко один раз обернулся вверх — в ту сторону, где остались Ковальчук, Дорохов, Бугров и снежник.

— Завалит, — сказал он негромко. — К вечеру.

— Что завалит?

— Следы.

Он посмотрел на меня сбоку — без очков, прищурившись.

— И их. Тех, что не дошли пока. До весны.

Я закрыл глаза.

* * *

В санитарной палатке VIII АК было тепло — первое, что я почувствовал после тропы, ещё до света. Свет тоже был: лампа у входа, керосиновая, с прокопчённым стеклом. Пахло иодоформом — резкий, чистый запах, тот самый, что был тут в январе, когда сюда привезли Карпова. От запаха в груди что-то отдалось, ровно и тихо. Я не знал, что отдалось. Я узнал бы это позже.

Лиза стояла спиной ко мне у второй палатки, через парусину, — её я не видел, только слышал. Она говорила что-то кому-то, негромко, ровным своим голосом, тем самым, что я слышал в палатке у Чехонина в январе, и который дальше уже носил в шинели в виде записки.

Меня уложили на койку. Ляшко возился с правой рукой: разматывал шерсть, что-то делал с водой в эмалированном тазу. Вода была не горячая — он два раза попробовал её тыльной стороной ладони, прежде чем подать. Тёплая. Ляшко двигался уверенно, как делал любую другую работу.

— Лежите. Двадцать минут.

— Доктор.

— Молчите. Двадцать минут.

Я слышал голоса — фельдшерские, тыловые, чьи-то ещё. Слышал ветер у входа: снег уже шёл вовсю. Слышал, как в соседней палатке кто-то кашлянул и кто-то другой коротко ответил.

Иваньков пришёл с двуколкой Жилина — спустили двух последних живых, и Иваньков спустился с ними. Он стоял у входа в палатку, точил карандаш ножом, и, когда я повернул голову, увидел его руки: голые пальцы, не обмороженные — он шёл в варежках. Точил он не из нужды. Из того, что у землемера руки сами тянулись к карандашу.

— Сергей Николаич.

— Тимофей Андреевич.

— Я считал. — Он сказал это, не глядя. — Когда пошло — я был на одиннадцатом шаге второго зигзага. От нижнего поворота до середины колонны — сто двадцать шагов. По счёту шагов в секунду — шесть. Я успел сосчитать.

— Шесть.

— Да. — Он повёл ножом по кончику карандаша. — А вот считать кубы — не получилось. Сорок метров на восемьдесят сантиметров. Это не тридцать два, это сколько. Это не снег, ваше благородие. Это вес.

Больше он не объяснил.

Из-за парусины — её голос.

Голос Лизы. Близко.

Глава 13

Боль пришла снизу, из-под ладони. Так возвращается, проснувшись, забытая часть тела: не сразу вспоминаешь, чья она и где была. Я лежал на нарах справа от прохода, под двумя серыми одеялами; правая кисть — в эмалированном тазу с водой, не горячей. Ляшко второй раз попробовал воду тыльной стороной ладони и только потом подвинул мне локоть в таз. Сейчас он сидел сбоку на низкой табуретке и глядел куда-то поверх моей кисти, в воду. Очки в железной оправе соскользнули у него на самый кончик носа, и он их не поправлял.

— Двадцать минут, — сказал он, не поднимая глаз. — Молчите.

— Доктор.

— Молчите.

— А там Карпов?

Ляшко не ответил сразу. Снял очки, протёр рукавом, надел.

— За брезентом. Не вашими сейчас руками. Лежите.

— Я лежу.

— Тогда молчите.

Я закрыл глаза. Тёплая вода была не лечебной водой, это была первая вода, которая что-то говорила коже после двух часов снега и трёх часов в санитарной двуколке. Кожа отвечала плохо. Сначала ничего — как будто рука чужая, и кто-то посторонний водит ею под одеялом. Потом тонкое, как иглы изнутри, сквозь подушечки пальцев. Не насквозь, а только подушечки. Потом глубже, в суставах больших пальцев и указательного. Это означало, что чувствительность возвращается. Это, как говорил мне в декабре один человек, у которого было своё мнение про Туркестан и Фергану, — хорошо. Это означает: то, что есть, — оно есть; то, чего нет, — оно потом тоже скажет о себе.

Я не открывал глаз. По брезенту слева кто-то трудно вздохнул — старый артиллерийский унтер, тот, что лежал в санитарной с января: голень с дробью, заращивается медленно. Голос его я ещё помнил. В среднюю палатку отсюда уходила парусина — низкий брезентовый рукав, между нами и ею. За парусиной кто-то кашлянул — коротко, нескончаемо знакомо, по той же манере: набирать воздух не до конца, выпускать его частями, как смотанную нитку. Я узнал кашель раньше, чем спросил себя, кого узнаю.

— Антон Францевич, — сказал я, не открывая глаз.

— Лежите.

— Антон Францевич.

— Я слышу. Не сейчас.

Шорох вязаной ткани в его руке. Моток шерсти из кармана. Ковальчук смеялся над этим мотком в декабре — я как-то писал об этом отдельной строкой; здесь, в санитарной, моток не казался смешным.

— Сначала вода. Потом гусиный жир. Потом шерсть поверх. — Ляшко говорил мерно, как кто-то, кто проговаривает порядок самому себе вслух, иначе не удержит. — Без давления. Поверх — не туго. Не растирать. Двадцать минут согревать. Не больше.

— Я слушаю.

— Слушайте. И не двигайте.

Полог дрогнул. Холодный воздух пошёл за чьим-то рукавом и быстро ушёл назад. Лиза. Я узнал её по шагу — по тому, как нога ставится сначала на пятку, а потом ровно, словно она каждый раз сверяется с полом. У неё на голове в этот час не было косынки — мокрые на висках волосы, забранные узлом низко на шее. Передник свежий, две тёмные капли по нижнему краю — не от моей руки, от другого. На плечах — старая шинель внакидку, не застёгнутая.

— Антон Францевич.

— Лизавета Дмитриевна.

— Боровец под морфием. Дышит