Не та война 3 - Роман Тард

шла плохо, рука у меня вышла бесполезная, ладонь — годилась. Я копал ладонью. Кожа на тыльной стороне правой руки уже была другая — глянцевая, твёрдая. Я её видел один раз, когда поднял руку к лицу — стирал что-то со лба, — и убрал быстро. Я уже видел такую кожу раньше, у одного туркестанского поручика, в декабре, когда Карпов рассказывал про Фергану и про обмороженную кисть. Сейчас не время было думать про это, и я не думал.

Дорохов работал лопатой так же, как делал любую другую работу: без замаха в пустое. Удар лопаты у него шёл не от плеча, а от спины: короткое, тугое движение, без скрипа. Ломом он пользовался реже — лом нужен был там, где снег спёкся в наст, и таких мест было два-три. Бугров и я брали тогда лом с двух концов, Дорохов нажимал сверху — наст шёл узкими пластами, как треснувший лёд на пруду.

Я заметил, что Дорохов раз в десять минут стряхивает с собственных перчаток снег и снова надевает. Перчатки у него были крепкие, кожаные снаружи, шерстяные внутри. Он один из роты пришёл утром в них. Он один и копал в перчатках — у всех остальных перчатки были тонкие, шерстяные, и любая работа в снегу превращала их в комок мокрой шерсти, бесполезный и мёрзлый. Я думал об этом одну секунду и забыл.

Через два часа Дорохов нашёл Соколова — ефрейтора Соколова Михаила, калужского, того самого, что в декабре пришёл к нам из второй роты по обмену. Соколов лежал лицом вниз, в трёх метрах от повозки. Когда мы его перевернули, под ним пошёл пар — тёплый воздух из-под шинели; шинель сохранила тепло долго, но Соколов сам — нет. Я не помню, сколько ему было лет. По бумаге — двадцать четыре. По лицу под снегом — намного меньше. Мёртв он был не от удушья: рот и нос были чистые. От сдавления — Ляшко скажет потом — длительного. Грудная клетка два часа держала пять тонн снега. Не выдержала.

Три мёртвых. Степан Прокопенко. Сергей Никитин. Михаил Соколов.

И ещё — четверо, которых мы вынули в этот час. Петров Кузьма (пензенский, тридцать лет, рота помнит его по тому, что он один умел чинить расщеплённые приклады). Северов Андрей — не тот Северов, что прижался ко мне у скалы, а другой Северов, обозный, дальний родственник моего, костромичи (фамилия в губернии распространённая); тот, который у скалы, потом скажет про обозного: «двоюродный, через мать». Глушков, которого мы уже нашли, — выжил. И ещё одного я не назову по имени, потому что в этот момент я уже не считал имена — я считал тела по счёту, и Бугров считал имена за меня, чтобы я мог копать.

Семь мёртвых.

Тринадцать живых, трое из них — тяжело.

И трое — под снегом ещё. Ляшко, когда поднимется, скажет, что искать дальше нельзя: пальцы у тех, кто копал, уже не сгибаются, а до тех троих, в обрыве справа, — глубже двух метров. К вечеру их завалит до весны.

Я считал, не считая.

* * *

Ляшко пришёл снизу с двуколкой через два с половиной часа после гула. Двуколка не поднялась: её оставили у поворота, ниже зоны. Сам Ляшко поднимался пешком: в шинели, в башлыке, в очках, которые он на повороте снял и положил в карман, чтобы не запотевали. С ним был Прокопенко — старший Прокопенко, отец Степана.

Я отвернулся, чтоб не видеть. Я не отвернулся.

Прокопенко-старший подошёл к телу сына, стоявшего у скалы под шинелью, поднял шинель за угол, заглянул и опустил обратно. Не сказал ничего. Сел на снег рядом — не на колени, как Бугров и Ковальчук, а просто сел, подобрав ноги под себя. Положил руку на укрытое шинелью плечо. Так и сидел. Ляшко прошёл мимо, не остановившись, — у него был свой счёт.

— Прапорщик.

— Здесь.

Он подошёл, посмотрел на мою правую руку. Я её держал у груди — машинально, не от боли, а оттого, что копать ею уже было нечем. Ляшко снял с себя очки — он их перед этим уже надевал обратно, — снова снял, и без них, прищурившись, посмотрел не на руку, а на меня.

— Голубчик.

— Доктор.

— В санитарную. Сейчас.

— У меня там ещё трое.

— Тяжелообмороженных — на двуколку. Я их забираю. Вас — тоже.

— Они — мне.

Ляшко не сразу ответил. Достал из кармана баночку — какой-то жир, гусиный или другой; помазал мне тыльную сторону кисти, потом обмотал шерстью из кармана же (у него в кармане всегда был моток шерсти на всякий случай — Ковальчук смеялся над этим в декабре). Шерсть он положил поверх, не туго.

— У вас рука, прапорщик. Вторая степень, может, третья — не разобрать пока. Если будете тут стоять до вечера, будет четвёртая.

— Доктор.

— У меня сейчас трое тяжёлых, — сказал он. — С вами будет четверо. А если останетесь — повезу не руку, а её остаток. И четвёртым у меня будет уже не вы, а другой кто-нибудь, кого я не успел вытащить, пока возил вас. Это арифметика, голубчик. Я её не люблю, но она у меня — единственный язык.

Ковальчук стоял в двух шагах. Без перчаток. Руки у него тоже были — не лучше моих, я только сейчас заметил. Кончики пальцев — белые с серым ободком.

— Серёга. Иди. Тут я. Дорохов — со мной. Бугров — со мной. Иваньков — снизу прикроет.

— Кирилл Остапович.

— Иди.

Я пошёл.

Точнее — меня повели. Ляшко — слева под локоть, прокопенковский фельдшерский помощник — справа. Я шёл сам, но они держали. На повороте я обернулся: Ковальчук стоял на коленях в снегу, опирался на лом, смотрел куда-то правее обрыва, где, по его прикидке, ещё кто-то мог быть. Бугров рядом с ним перекладывал шинели с тел.

Дорохов — выше, у скалы, — стоял с лопатой на плече. Не копал. Смотрел вниз. Я не понял, на что он смотрел. Потом понял — на то место, где была тропа, и где её больше нет.

* * *

Двуколка тронулась.

Сначала — три коротких толчка по неровному, пока съезжали с поворота. Потом — ровный ход вниз. Я лежал на боку, руку держал у груди, шерсть на ней сползала — Ляшко поправлял каждые десять минут. Рядом —