Не та война 3 - Роман Тард

Снизу, по тропе, поднимался Иваньков с шестёркой.

Мы встретились на середине того, что было тропой, — на середине того, что стало снежником, ровной плоскости с горбом.

— Серёга. — Ковальчук стоял рядом со мной. — Сколько у нас?

— У скалы — восемь со мной. У тебя?

— Со мной — Дорохов, Бугров, Семёнов с расчётом. Восемь. И Иваньков снизу — семь. Пятнадцать.

— Под снегом?

— Двадцать три. Из середины. — Я считал, не считая. Я их видел в спину последние двадцать минут. Я их знал по шагу.

Ковальчук кивнул один раз. Не мне — внутрь себя. Потом снял шинель, бросил её на снег и стал на колени.

— Где обоз?

Я показал — горб посередине. Под ним — повозка. Под ней — те, кто шёл при повозке.

— Лопаты сюда. — Он не оглядывался. — Ломы. Двое сверху. Один копает.

Дорохов уже опускал лопату с плеча. Бугров — он спустился сзади Дорохова, я не сразу заметил — встал на колени рядом с Ковальчуком и стал копать руками, в шерстяных перчатках. Перчатки сразу набились снегом, перестали слушаться, он их сорвал зубами и кинул в сторону.

Я снял свои.

* * *

Снег сверху был рыхлый: мелкий, сухой, как мука. Глубже, на полметра, он шёл плотный, со скрипом, тёмный: спёкся от удара. Ещё глубже — почти лёд. Лопата шла туго; рука — лучше, потому что рука чувствовала, где плотное, где живое, где металл, где ткань.

Двадцать минут.

Я нашёл — нашли вдвоём с Бугровым — повозку. Сначала — край переднего полоза, тёмное в белом, под полутора метрами. Дорохов опустил лом, мы выкопали полоз; повозка лежала на боку, оглобли вывернуты вверх. Под ней что-то было.

— Тут.

Мы взяли с двух сторон и приподняли — Дорохов с Ковальчуком навалились с одного бока, Бугров и я — с другого. Под повозкой лежал Прокопенко. Степан Прокопенко, восемнадцать лет, обозный, сын того Прокопенко, что у Ляшко санитар.

Я знал его в лицо. Я знал шрам у него на запястье — он его показывал Бугрову три недели назад, у печи, говорил, что это коса, что в шестнадцатом году рука у него «привыкла» к косе через этот шрам. Я знал, что он писал матери в Полтавскую губ. по одной открытке в десять дней.

Губы у него были синие.

Сердце под полутора метрами снега, под повозкой, остановилось. Не от удушья. От компрессии. Грудная клетка не выдержала.

Бугров перевернул его лицом вверх. Степан смотрел в небо, которое уже не видел. Бугров стянул с себя шапку и подержал её — секунду — и надел обратно. Я этого жеста никогда не видел у Бугрова. У Иванькова видел — Иваньков снимал шапку с убитых, чтобы помнить. Бугров — снял свою.

— Дальше. — Ковальчук сказал это себе под нос. Не мне. Не Бугрову. Никому.

Мы пошли дальше.

* * *

Через полчаса откопали Михайлова — живого, сидящего в снежной ямке у самой повозки, в полуметре от Степана. Он сел, кашлянул снежной крошкой, посмотрел на меня и сказал: «Сергей Николаич». И всё. Дорохов снял с него шинель — её надо было выбить, — Михайлов остался в гимнастёрке, и мы накинули на него ковальчуковскую шинель, которую тот бросил на снег час назад.

Через сорок минут — Жилин, обозный из третьего взвода, рядом с Михайловым, на той же глубине. Тоже живой. Глаза у него были открыты — он провёл там сорок минут с открытыми глазами в белой полутьме, не моргая. Когда мы его вынули, он не моргал ещё минут десять. Потом — заплакал, без звука, по двум полоскам через грязь.

Через час — Никитин Сергей, тамбовский, в шести шагах от повозки. Под ним был тот, кто его придавил, — кто-то из обозных, второй слой; этого второго мы достали через двадцать минут после Никитина. Никитин был мёртв. На затылке — короткий тёмный след, под башлыком; снег вокруг головы — розовый. Удар сзади, по затылку, чем-то твёрдым — углом повозки или камнем. Сергей был тамбовский, двадцать восемь лет, два года в полку, в письмах подписывался «Серёжа», в строю — сухой и точный, я его помнил с октября.

Под Никитиным — Глушков Михаил, вятский. Живой. Без сознания. Ляшко скажет потом, что он уцелел, и это будет правда — но в эту минуту, на снегу, было непонятно. Дорохов снёс его в сторону, к скале, и накрыл двумя шинелями — своей и Северова.

Я считал. Не имена — счёт.

Семь живых. Один мёртв.

Дорохов сменил место — пошёл правее, ближе к обрыву, где, по его расчёту, должны были быть последние из шедших впереди обоза. Он не объяснил расчёт. Он его никому не объяснял. Через пятнадцать минут — лопата дошла до твёрдого, и из-под неё показалась чёрная варежка. Под варежкой — Боровец Иван, подольский. Живой. Сильно обморожен, обе ноги — Ляшко скажет, что левая, может быть, не восстановится. Мы вынули его и понесли вниз по тропе, по тому, что было тропой, — Дорохов спереди, я сзади. Боровец что-то говорил, шепотом, что-то по-польски — не «Отче наш», а слова из песни, по ритму. Я разобрал «матка» и «зима». Дальше — не слушал.

Восемь живых. Двое мёртвых.

Дорохов, перед тем как идти правее, остановился у переднего края снежника, у тёмного, что торчало из-под рыхлого. Я подошёл — остановился рядом. Из снега, на четверть метра, выступал кусок чёрного железа. Не ствол — кожух. Узнавался: «Шварцлозе», тот самый, что мы взяли двадцать третьего у австрийцев и который шёл в ручном обозе при третьем взводе, и который наш — со вчерашнего вечера. Кожух пустой, без воды: на тропу с водой не пошли, заливать должны были на южном уступе. Над кожухом — край повозки.

— Не доставать, — сказал Дорохов.

— Не сейчас.

— До весны, в. б.

Он пошёл правее.

Я постоял ещё секунду. Потом — за ним.

* * *

Я перестал чувствовать пальцы примерно к концу второго часа.

Сначала они онемели — это было даже приятно, потому что не болело. Потом начали болеть в суставах — глубоко, тупо, как зуб ноет. Я их продолжал гнуть — снег копать без пальцев нельзя, лопата