Не та война 3 - Роман Тард

Когда я открыл их в следующий раз, лампа у входа была подкручена ниже. По брезенту шла широкая теплая полоса. Лиза сидела в той же позе. Сейчас — без правой перчатки; перчатка лежала рядом со справочником. Левая, штопаная, оставалась на ней. Тонкие синие пальцы — те же, что я видел в январе у чайника, — подносили карандаш к губам и опускали обратно. У губ — секунда; ни «думает», ни «вспоминает», просто остановилась рука.

— Жар? — спросила она.

— Не знаю.

Она поднялась. Подошла. Тыльной стороной левой ладони — без перчатки — провела по моему лбу.

— Около тридцати восьми с половиной. Может, чуть выше. Это от сегодняшнего. К утру опустится.

— Хорошо.

— Аспирин — нет. — Голос у неё был ниже, чем днём, как будто в нём ещё не до конца расплавился чай. — При обморожении сосуды лучше не торопить. Лежите. Я тут.

Она вернулась за столик. Подбородок снова опустился на полградуса. Она ничего не предложила больше — ни чая, ни разговора. «Я тут» — и больше ничего сверх.

Я понял, что не сплю не потому, что не могу. А потому, что считаю каплю в жестяной кружок.

Когда сделалось ночью по-настоящему — не «темно», а «никто не придёт», — палатка была почти беззвучной. Боровец перестал шептать. Артиллерийский унтер дышал ровно, через раз вспоминая голень коротким стоном, который тут же забывал. Обозный спал так, как спят люди, которые научились спать на спине под одеялом, как ребёнок в пелёнке. Лиза сидела за столиком и читала — справочник или блокнот, я не различал. Лампа у входа теперь была подкручена ещё ниже; огонёк держался тонкий, ровный, без вздохов.

В средней палатке кашлянули. Второй раз за вечер. Между двумя кашлями — длинная, ровная тишина. Не такая, в которой человек собирается с дыханием, чтобы заговорить. Такая, в которой собирают тишину для другого.

Лиза подняла голову. Глянула не на парусину — мимо, в угол, где темнее. Потом встала. Подошла. Не к моему лицу — к моей руке.

Она не сказала ничего. Села на низкую табуретку, ту же, на которой сидел Ляшко.

И положила свою руку поверх моей.

Сначала — поверх повязки, не нажимая. Перчатка штопаная на большом пальце, тёмная, грубая, тёплая шерстью изнутри. Потом — поверх перчатки — вторую ладонь, левую, на которую она вернула снятую раньше тёмную перчатку. Шерсть к шерсти. Между её ладонями и моей кистью — два слоя шерсти и слой повязки. И ничего больше.

Я не чувствовал её пальцев. Я чувствовал тяжесть. Лёгкую, ровную, не нажимающую. Так чувствуют не руку — а то, что рука лежит. Кожа моя, под жиром и шерстью, не различала формы её ладони; знала только, что что-то лежит сверху. И это «что-то» имело температуру тела. И это было больше, чем рука.

Лиза не смотрела на меня. Смотрела куда-то в сторону печки, на её жёлтый разогретый бок. Профиль у неё был тонкий, спокойный, не вопросительный. Не «я делаю работу». Не «я успокаиваю». Просто: «я тут, и моя рука сверху».

Я закрыл глаза. Капля упала в жестяной кружок. Я не считал больше.

Я проснулся оттого, что ничего не сдвинулось. Это странный сигнал — когда телу холодно отвыкло двигаться. В первую секунду я не понял, что вокруг.

В палатке было сумеречно — не темно, не светло; час перед рассветом, когда лампа догорает, а полог снаружи начинает светлее с одной стороны. Печка ещё держала тепло, угол у неё был согретый, остальное — почти на улице. Капля моего рукава падала всё так же — она пережила меня, она пережила всех. Каждый из спавших в палатке дышал по-своему, и в этой негромкой музыке моё ухо различало артиллерийского унтера (медленно, со свистом), обозного (через ноздрю), Боровца (часто, как у ребёнка), и ещё одно дыхание — рядом, у плеча.

Лиза заснула. Сидя на табуретке, наклонилась — лбом на моё правое плечо, под одеяло, прямо в шинельную ткань, которая ещё была чуть мокрой у воротника. Перчатки её соскользнули. Не обе сразу — правая, штопаная, лежала на одеяле возле моего бока; левая ещё держалась на трёх пальцах, наполовину. Ладони её — обе тёплые, обе живые — лежали поверх повязки. Я не чувствовал пальцами их форму. Я чувствовал — кожей предплечья, чуть выше повязки, — тепло. Это было всё, что я мог чувствовать. Этого было довольно.

Я не двинулся.

Я не знал, сколько она так сидела. В санитарной время ночью идёт без часов. Я лежал и решал — не сразу, медленно, как решают вопрос, который не требует ответа сейчас. По часам у входа палатки — старым медным, принесённым кем-то из санитаров, циферблат тусклый, — было около пяти. До смены, до полога, до Ляшко, до того, что начнёт двигаться отряд утром, оставалось около часа. Час я не двинусь. Я считал не до десяти. Я не считал.

Я знал её с октября — по письмам, на которых писал «Елизавета Дмитриевна», и которые приходили оттуда, где Ока выгибается. С декабря — что она в санитарной восьмого корпуса. С тринадцатого января — с той дороги, когда вёз Карпова, — увидел вживую. Один раз, час с четвертью. Сейчас, седьмого февраля, мы с ней знаем друг друга три месяца через бумагу, час с четвертью через стол с алюминиевыми стаканами и ещё несколько часов через шерсть. И эти несколько часов — больше.

В голове у меня — может быть, оттого что не двигаешься, и мысли становятся длиннее, — поднялся внутренний образ, которому я не очень удивился. Я знаю его. В уставе тевтонского ордена, в той части, что писалась ещё в Акконе, было правило для брата-госпитальера. Сидеть у больного. Не отворачиваться. Не торопиться. Не оставлять одного на ночь, если больной тяжёлый. Руку поверх не класть — для этого есть фельдшер; для этого есть рукав, который можно поправить, или одеяло, которое можно подоткнуть. Брат-госпитальер сидит, не дотрагиваясь. Самое присутствие — уже работа. Так писали комтуры, многие из которых не сидели у больных никогда; но писали правильно. У сидения у постели есть своя дисциплина: глаза не сверху, голос не выше обычного, дыхание у больного — это