Не та война 3 - Роман Тард

Лиза дотронулась.

Я смотрел в брезент над собой — там была заплата по дуге, продолговатая, штопанная такой же грубой шерстью, что и её перчатки. И думал, что устав ордена — не для неё. И, наверное, никогда ни для одной женщины он не был. Брат сидел; сестра — клала руку. Это было другое родство.

Лизин выдох был ровный, медленный, не глубокий — такое дыхание у людей, которые спят не пять суток, спят два часа в сутки, и сейчас не спят, а лежат на чьём-то плече, потому что плеча хватило. Я не двинулся. За парусиной средняя палатка молчала. Один раз — за весь час — оттуда донёсся короткий вздох, не кашель. И всё.

Когда полог снаружи начал светлеть с одной стороны (это была сторона востока, со стороны села; от речки шёл лёгкий пар, я знал это, не глядя), Лиза дрогнула. Не вздохнула — у неё, кажется, дыхание не сбилось. Дрогнул лоб. Она подняла голову.

Я не отвёл руку. Не отвёл взгляд тоже — но и не смотрел на неё.

— Сергей Николаич. — Она выпрямилась медленно, рукой провела по лбу, поправила выбившуюся прядь над виском. Голос был ниже даже вчерашнего — низкий, ровный, чуть охрипший от ночи. — Простите, я уснула.

— Спасибо.

Это слово я сказал ровно. Не «не за что» — это было бы лживо; не «вы не должны» — это было бы лекция. «Спасибо» — это всё, что я мог отдать в тот час, и оно было настоящим.

Лиза посмотрела на свою левую перчатку, наполовину сошедшую. Поправила её на пальцы. Подняла правую с одеяла. Сжала губы — это движение я видел у неё впервые: верхняя на нижнюю, плотно, секунда. Потом отпустила.

— Я налью вам воды, — сказала она. — Лежите.

Она встала. Подошла к столику. Налила воды из глиняного кувшина в эмалированную кружку. Поставила на табурет у моей кровати. Не поднесла к губам — поставила, чтобы я сам мог дотянуться левой. Это была её точность. Не «я подам», а «я поставила»: уважение к тому, что я ещё могу сделать сам.

Полог дрогнул — резче, чем у Ляшки вчера; сразу за ним пошёл холодный воздух плотным мешком. Это был тот же Ляшко. Очки в железной оправе уже заиндевели на дужках; он снял их, протёр рукавом, надел. Холодная борода, остатки инея на воротнике.

Он встал в проходе и посмотрел сначала на Лизу — она была уже у столика, прибрана, без перчаток сейчас, обе ладони на справочнике. На меня — я успел отвести глаза в брезент над собой.

Он не сказал ничего о ночи. И не собирался.

— Прапорщик. — Он подошёл, наклонился, ощупал левой рукой кисть мою сверху повязки. Не разматывал. — Рукой будете двигать через две недели. Сейчас — не двигайте.

Я перевёл глаза с брезента на него.

— Слушаюсь.

— Слушаетесь — и хорошо.

Он повернулся к Лизе.

— Михаил Сергеевич ждёт вас. Сейчас.

Лиза опустила подбородок на полградуса. Взяла со столика свою сумку с книгами, накинула шинель внакидку. Подошла к выходу. На пороге — повернулась в профиль, как у неё бывает у печки, доливая чайник; не повернула голову — повернулась плечом.

— Лежите, Сергей Николаич.

— Лежу.

Она ушла. За пологом — две тени по парусине: её и Маши, идущих к средней палатке. Кашля за брезентом больше не было.

Ляшко сел на ту же низкую табуретку, где вчера была Лиза, где была её рука поверх моей. Снял очки. Не стал протирать — просто подержал в пальцах, рассматривая железную дужку. Подержал и надел.

— Тут не делайте, голубчик, ничего, — сказал он мне тихо. — Лежите. Пока. Это всё.

Глава 14

Двое суток в санитарной палатке — это один длинный день, в котором приходит врач, приходит сестра, приносят чай, забирают кружку, потом снова чай, и кашля за брезентом нет.

Шинель моя за эти двое суток высохла окончательно. Жестяной кружок из-под капели Маша унесла ещё позавчера утром, кивнув мне у входа коротко, по-крестьянски. На верёвке между сошек оставался только серый шерстяной носок Боровца, который Лиза вечером вешала сушить. Сам Боровец под морфием спал ровно — лежал лицом к парусине, не шевелясь, дыхание мелкое. Артиллерийский унтер за моей спиной по ночам один раз стонал о голени и тут же забывал; обозный из соседней дивизии спал на спине, как ребёнок в пелёнке. К утру девятого февраля передняя палатка отряда знала все свои звуки наизусть, и я их знал тоже.

В средней — за парусиной — последние сутки было тихо. Я слышал, как Чехонин приходил туда вечером восьмого: тяжёлая походка, скрип табурета, недолго. Потом ушёл. Я ничего об этом не думал. Я только слышал.

К шести часам, кажется, я проснулся. Может, в половине седьмого — времени я не считал, медные часы у входа тикали слишком тихо. Палатка по углам ещё держала ночь; от печки тянуло сухим теплом; лампа у входа горела вполнакала, чтобы не сжечь керосина зря. На столике у Лизиного места лежал её справочник, блокнот с обломанным карандашом и пустая эмалированная кружка. Самой Лизы не было.

Я лежал на левом боку, лицом к парусине. Правую руку держал ровно, как учил Ляшко: «Двигать не надо. Лежать.» Шерсть на повязке мне переменили вчера утром — то ли Лиза, то ли Маша, я не видел, кто. Сухая, чистая, без давления. Двигать через две недели; писать потом, медленно; стрелять потом.

И это была вторая моя мысль, когда я проснулся: я слушал тишину за брезентом. Сутки её было ровно столько, сколько обычной тишины санитарной палатки; теперь её было больше. Тишина — это вещь, у которой есть толщина; я её толщину к этому утру измерял хорошо.

Без четверти пять в санитарном отряде VIII корпуса было темно. Ляшко вышел из средней палатки с очками в руке и не сразу надел их обратно. На столе в приёмной стояла его эмалированная кружка, чай в ней остыл.

Лизавета Дмитриевна сидела напротив. Косынка её лежала рядом с блокнотом. Перчаток она не сняла.

— Четыре пятнадцать, — сказал Ляшко.

— Четыре пятнадцать, — повторила она.

Он записал в полевой блокнот: «9.II.1915. 04:15». Ниже коротко: «крупозная пневмония». Подумал и добавил: «старое лёгкое, Фергана».

— Туркестан восемьдесят первого всё