Не та война 3 - Роман Тард

Бугров и санитар, которого я раньше видел у входа средней с папироской, подняли носилки на двуколку. Бугров положил левую руку на край носилок и не убирал, пока они не утвердились. Никандров перетянул ремнём через груз — не туго, как Карпов и сам бы не любил.

Бугров перекрестился — не на грудь Карпова, а в сторону, где у горизонта стояли голые дубы. Так он крестился всегда: не на покойного, а в сторону, в которой ему сейчас было нужно.

Я стоял.

Подошла Лиза. Не близко — метрах в двух. Тоже стояла.

Никандров поднялся на козлы. Цокнул. Серый шагнул.

Двуколка тронулась не быстро, шагом. Колея во дворе была проложена раньше; колесо встало в неё ровно. Скрип задней зимней оси пошёл с обычным своим ритмом — на каждой второй сажени короткое сухое верещание, потом тишина, потом снова.

Бугров пошёл рядом — у левой оглобли. Без шапки. Шапку он надел только тогда, когда они подъехали к воротам двора.

Я смотрел им вслед. Лиза, в двух метрах от меня, смотрела тоже.

Двуколка вышла со двора, свернула на дорогу к хутору, через который шла санная колея в полк. Снег к этому часу пошёл крупнее — мелкими, неровными хлопьями, какие бывают в феврале у Карпатского хребта, когда ветра ещё нет и снег идёт ровно сверху, как просеивают сквозь рукав. На крупе серого снег ложился и таял.

У хутора стояла кузница — маленькая, в три окна, с трубой над крышей, из которой шёл белый дым. Кузнец работал. Я видел его издалека: в чёрной рубахе с закатанными по локоть рукавами, без шинели, без полушубка. На морозе, под снегом, у горна. Рубаха была мокрой по спине от жара изнутри и снега снаружи. Молот ходил ровно — два удара, пауза, удар.

Двуколка прошла кузницу. Бугров у левой оглобли, Никандров на козлах, серый в яблоках под падающим снегом. За двуколкой — пустая колея.

Карпов ушёл.

Я не успел.

Двуколка свернула за дальний угол хутора. Я ещё видел её — серый круп, плечо Бугрова без шапки. Потом и плечо ушло за угол.

Кузнец продолжал стучать — ровно, два-удар-пауза-удар. Он был в рубахе.

— Сергей Николаич, — сказала Лиза тихо, не оборачиваясь ко мне. — Войдите. Холодно.

— Сейчас, — сказал я.

Я смотрел вслед, пока за хутором не пошла дорога вверх. Кузнец работал. Он был в рубахе.

Глава 15

Я проснулся до света от того, что правая рука лежала не на том боку.

Перевязь оттянулась за ночь. Шерсть под бинтом задралась узлом к запястью; в плече ныло тупо, ровно, как ноет перетянутая верёвка под тяжестью, которую решили не снимать до утра. Я не пошевелился. Лежал ещё минуту, считая на потолке хаты Ондровца две тёмные щели между жердями — те же две щели, что и в декабре. С декабря в них набивался иней; к утру десятого февраля иней в правой щели сошёл, в левой держался.

За перегородкой Фёдор уже не спал. Слышно было по тому, как стоит чугунок на печи: ровно, без позвякивания о решётку — значит, выправил подкладку, как всегда выправлял, прежде чем заварить чай. Шевельнулся я левой рукой; левой же сел; левой подтянул перевязь к плечу так, чтобы шерсть села обратно. Кисть в бинте слушалась ровно настолько, насколько ей разрешали слушаться: пальцы один и два — чувствительность медленная, кончики пощипывает; третий и четвёртый — глухо, как через войлок; мизинец — нормально. Лиза вчера переменила повязку перед отъездом обоза; шерсть свежая, не сбилась под бинтом.

— Барин, — сказал Фёдор за перегородкой. — Чай.

— Подожди, — ответил я. — Сейчас.

Я сел на тюфяк, нащупал левой рукой край тетради под ним. Тетрадь была там, где я её оставил двадцать девятого января — справа, у стены, чтобы шуршала о доски, если бы кто потянул. Не доставал. Доставать буду вечером, не сейчас. Сейчас другая книжка.

Карманную я вынул из нагрудного. Открыл. На правой страничке — восемь строк, написанных вчера вечером в санях у Никандрова, левой рукой, скверным карандашом, кривовато. Никандров правил молча; я писал на колене, опершись о бортик; снег падал на страницу, я смахивал его рукавом, и от этого края страницы стали мохнатыми. Восемь имён лежали на бумаге в том порядке, в котором я их вспоминал в санях — не по алфавиту: Карпов; потом Прокопенко-сын; потом тамбовский Никитин (тот, в строю сухой); потом Соколов-ефрейтор (калужский, обмен в декабре); потом Петров Кузьма (чинил приклады); потом Северов-обозный; потом двое из обозного парка — Седов, Зимин (фамилии записаны без имени, имена утром у Бугрова уточню). Книжку закрыл, положил левой ладонью на тюфяк рядом с собой.

Восемь имён. Я знал их заранее. Это было правильно знать.

— Барин. Холодно, — сказал Фёдор.

— Иду.

* * *

Тропа от хаты Ондровца до места ритуала шла по утоптанному снегу под северным боком расположения, мимо обоза, мимо коновязи, мимо штабной хаты Добрынина и потом — наружу из расположения, левее, по короткому подъёму на ровную площадку между двумя соснами. Двести шагов; обозники натоптали её за ночь. По правую руку — кострище: маленький дым, чуть-чуть, ровный, как от свечи; там обозные грели руки и держали лошадей, пока полк строится. По левую — груда жердей; обозные сколачивали ящики до света, и теперь жерди лежали отдельно от готовых гробов. Я насчитал их с восьмого ряда: семь штук, тонкие, ошкуренные, две по полтора аршина, остальные короче. Восьмой стоял отдельно, на повозке с поднятыми оглоблями. Тот, в открытой повозке, был длиннее на ладонь и без узора.

Ковальчук догнал меня на подъёме.

— Серёга.

— Кирилл.

Мы стояли секунду рядом, не глядя друг на друга. Шинель у него была застёгнута на все крюки — это редкость; обычно он оставлял верхний расстёгнутым, чтобы дышать. На щеках у него с ночи лежала кожа в красных пятнах от лёгкого обморожения, которое Ляшко смотрел четвёртого числа и оставил «на сутки в санитарной»; сутки давно прошли. Шапка низко.

— Ты как, — сказал он не вопросительно.

— Стою.

— Я тоже.

Это был наш разговор за всю дорогу до площадки. Шли в ногу, без счёта — я просто слышал, что в ногу. Я