Не та война 3 - Роман Тард

он успел надеть; теперь снял снова, держал в правой у бедра. Лиза от пня прошла за санитарным обозом — я увидел уже только белый край косынки за спинами; она не подходила. Это было правильно.

— Сергей Николаич, — сказал Бугров.

Я смотрел не на него — на крест.

— Я к Ивану Иванычу приходил, — сказал Бугров. Голос ровный, фельдфебельский. — В декабре. Он мне знак подал. Я знал.

— Знал, — повторил я. Не вопросом. Не утверждением. Просто словом, которое в эту минуту легло куда надо.

— Знал, что зимы не пройдёт. Не сказал. И вам не скажу — теперь незачем.

Я кивнул один раз. Не Бугрову — кресту. Бугров увидел.

Помолчали. Бугров стоял ровно, шапка в правой у бедра. Потом сказал — тише, не мне даже, а в сторону, в землю:

— Иван Иваныч в октябре на привале спросил, как звали моего деда. Я ответил. Он записал у себя в ротной книжке: «Бугрова дед — Артемий, ярославский, кузнец». Я потом видел.

Он не пояснял, зачем сказал. Я не спросил. В полку фельдфебеля про деда не спрашивают; это знание держится отдельно — от чинов, от службы, от похорон. Иван Иваныч был не из тех, кто держит знание отдельно.

— Сергей Николаич, — сказал он ещё раз, тише. — Третья — рота — ваше высокоблагородие — теперь без Ивана Иваныча. Я при ней останусь. Васильев молодой. Я при ней останусь до конца зимы.

— Останьтесь.

Он надел шапку. Одним движением, без поправки. Пошёл вниз по тропе вдоль ряда могил, мимо креста Зимина, мимо Никитина, мимо Петрова, мимо Прокопенко (там Прокопенко-старший ещё стоял; Бугров не остановился — Бугров шёл служебным шагом, и Прокопенко-старший принимал именно этот шаг). У последнего креста — у Соколова — Бугров на секунду опустил подбородок коротко, по-фельдфебельски, в землю. И пошёл дальше, к расположению.

* * *

Снег за окошком хаты Ондровца начал крупнее к шести часам вечера.

Печь Фёдор натопил до ровного жара. Я снял шинель левой рукой, повесил на крюк; правую держал в перевязи. Сел к столу. Левой ладонью достал из-под тюфяка тетрадь.

Открыл. На обложке стояла дата 21.XII.1914. На последней заполненной странице — запись от двадцать девятого января, та, о которой не нужно было сегодня вспоминать; я её перевернул через себя, не перечитывая, и открыл чистую.

Карманную книжку положил рядом — слева от тетради. Уголок страницы с восемью именами загнул.

Писал левой. Почерк левой у меня по-прежнему ровный, чуть угловатее обычного, но читаемый. Я знал, что вечером мне понадобится правая, чтобы держать ровно; правая лежала в перевязи, и я знал, что вечером придётся писать левой. Это я тоже знал заранее.

Сверху страницы — дата:

«10 февраля 1915 ст. ст.»

Ниже — формула. Я её не выписал из реестра; она встала сама, как встала в часовне между третьим и четвёртым пением:

«Haec sunt nomina, quae meminisse oportet.»

Ниже — имена, по алфавиту, как читал Бугров. Не моим утренним порядком — его порядком. У Бугрова был лист от Самойлова, и Самойлов положил их по алфавиту; я уважал самойловский лист.

'1. Зимин Прохор Никифорович. Рядовой. Тверская.

Никитин Сергей Кузьмич. Рядовой. Тамбовская.

Петров Кузьма Иванович. Рядовой. Пензенская.

Прокопенко Степан Гавриилович. Рядовой. Полтавская. (сын Прокопенко-санитара)

Северов Андрей Ильич. Рядовой. Костромская.

Седов Иван Тимофеевич. Рядовой. Тамбовская.

Соколов Михаил Степанович. Ефрейтор. Калужская. (из 2-й роты по обмену в декабре 1914)'

Я остановил перо. Подержал секунду левой над страницей; чернила сошли с пера каплей у строки; каплю промокнул рукавом. Ниже — другой строкой, отдельным абзацем:

«8. Карпов Иван Иванович. Штабс-капитан. Командир 3-й роты. Род. 1862. Фергана 1881 — старое лёгкое. Ум. 9.II.1915, 04:15. Крупозная пневмония. Санитарный отряд VIII АК. Свидетельство — Чехонин М. С.»

Перо снова остановилось. Я добавил, ниже, через строку:

«И трое — под снегом до весны. Имён их полк пока не дал. Запишу, как Бугров запишет в свою.»

Ниже — формула. Её я тоже не выписал; она встала из того, что я слышал от Вондрачека в декабре в чешской палатке: «Я буду помнить. Это — моя работа». Тогда он сказал её мне про список из семи австрийских имён; сегодня я говорил её — назад, в обратную сторону, не про чужих, про своих. Зеркало встало само:

«Я их буду помнить. Это — моя работа.»

Я закрыл тетрадь. Левую ладонь положил сверху на обложку. Правую — в перевязи, как лежала.

* * *

Подержал минуту. Снял ладонь. Тетрадь лежала закрытой; обложка пахла декабрём — той же кожей, тем же воском.

За оконцем шёл снег. Я смотрел в него, пока за оконцем не пошло гуще, и тогда стало видно только белое — без тропы, без крестов, без сосен; и я знал, что у крестов сейчас то же самое.

Тропу к утру занесёт. Таблички — нет: их Кац прибил с подветренной стороны, я заметил днём. Имена останутся читаемы до весны.

Карпов.

Глава 16

Снег за ночь выровнял всё. Тропа на южный уступ через гребень шла теперь не своей зимней колеёй, а ровной белой лентой, и ни валенки головного отделения, ни копыта обозной кобылы первые десять шагов не находили дороги: нога садилась наугад. Снег держал. Снег молчал.

Колонна вышла на рассвете двенадцатого. После похорон ушли сутки тишины: одиннадцатого никто не двигался по тропам, обозы стояли, в полку шёл негромкий быт без распоряжений. К ночи на одиннадцатое снегопад покрыл всё ровной плоскостью, и я знал, что когда мы наутро выйдем, мы пойдём по чистой странице.

Колонна вышла на рассвете. Я был у головы, по правую руку Ковальчука. Слева, шагом ниже, шёл Дорохов, с обозным мешком за плечом, с топором, продетым за пояс через скобу из сыромятины, не за обух, как у плотника, а за середину рукояти, чтобы лезвие смотрело вниз и в сторону, не в спину тому, кто впереди. Деталь, которую я раньше не замечал. Сегодня заметил.

— Серёга, — сказал Ковальчук, не оборачиваясь. — Дойдём, там Васильев на тропе должен стоять. Бугров с ним. Не задерживайтесь.

— Не задержимся.

— Ну.

Папироса у него была за ухом, не в губах. Перчатка одна, на правой руке; левая обмотана у запястья шерстяной полосой, отрезанной от его собственного старого шарфа, того, что он носил с октября — серого, с чёрной каймой,