Не та война 3 - Роман Тард

— Сергей Николаевич.

— Семён Львович. Входите.

Он вошёл, оставил папку обычную у двери, прошёл к столу с чёрной. Очки запотели; он снял, протёр рукавом, надел. Большим пальцем — поправил оправу. Ничего не сказал про землянку.

— Я приехал к вам ровно. Самойлов отпустил.

— Прошу.

Он сел на топчан, не на ящик. Я остался у стола. Печь горела ровно — Дорохов перед уходом подкинул две сосновые щепки и кусок осиновой. Тёплая щепа пахла смолой и чуть-чуть копотью.

— Сергей Николаевич, — сказал Кац. — У меня от Самойлова — приказ дивизионной артиллерии. Левый фланг, сектора пристрелки. Запрос: пересчёт на местность. Старые ведомости вашей роты у меня. Новые позиции — у вас в голове. Нужны мои руки и ваша карта.

— Карта на стене.

— Я её видел сейчас. Вы повесили хорошо.

— Левой.

— Я не спорю с тем, как.

Я положил перед ним лист — чистый, с серым обводом по краю. Слева, по моей памяти, — наша площадка, прямая, ширина двадцать восемь шагов. Справа, за лощиной, — австрийский гребень, выступ-носом на юго-юго-запад. Между нашим краем и ихним носом — двести десять. На носу — наблюдательный пост: трое, смена сорок минут, печь круглосуточно, дым ровный. Кац записал у себя по строкам — рядом с моими цифрами свои, мельче, в три ряда.

— Перепад? — спросил он.

— Сорок пять метров вниз от нашей, потом подъём шестьдесят к ним.

— Ветер?

— Сегодня — с северо-востока, слабый. Вчера был южный, средний. На ночь — стихает.

— Снаряд?

— Шрапнель.

— Только шрапнель?

— На подавление поста — шрапнель. Если фугас — рассеивание уйдёт за нос, в обратный скат, бесполезно. Это вам Карпов в декабре говорил, на двадцать третьем январском пристрелочном. Тогда вы у меня цифры брали.

— Тогда брал. Сейчас уточняю.

Он считал, наклонив голову. Перо стальное номер восемьдесят шесть, то же, что и моё, наточенное об уголок гильзы, привычка одесских учителей гимназии. Считал он быстро, как умел: без черновика, цифру под цифру, в готовые ячейки. На сектор тысяча девятисотый вышел угол восемь и три четверти; поправку на холод Кац дал сразу, не сверяясь, и снаряд — шрапнель — выбрал сам. Я проверил по памяти и опустил подбородок.

— Семён Львович. Откуда у вас такая скорость на эти таблицы?

Он не сразу ответил. Дописал колонку, подвинул лист.

— Я в Одессе делал курс по баллистике у Шиплинского. Шиплинский — это который у вас был Шипулинским. Шестичасовая нагрузка в неделю, два семестра, тысяча девятьсот десятый. Я тогда думал, мне не пригодится. Я тогда занимался теорией чисел.

Помолчал.

— Это интересно, — добавил он. — Сейчас. Не тогда.

— Что — интересно?

— Что одна и та же арифметика. Я в Одессе считал её для себя, как задачку. Здесь считаю для людей. Это другая арифметика, Сергей Николаевич. По форме та же. По цели разная.

Он проговорил это ровно, без тёмного юмора, который у него обычно бывает в этих формулах. Я промолчал. Печь треснула одной щепкой и тут же выровнялась. Я подвинул ему ещё лист, на правый фланг.

Мы считали до восьмого часа. Левый фланг лёг быстро. Правый — медленнее, потому что нос австрийского сектора с его стороны загораживался отрогом, и угол приходилось выводить по дуге, не по прямой. Кац взял мой набросок, повернул на четверть, и положил рядом со своим черновым; они совместились по геометрии, но не по сторонам света — я держал лощину снизу, он сверху. Это была не разница в счёте, а разница в привычке: я считал из роты, он считал из канцелярии. Мы свели разницу за пять минут, переписав исходную. Поправка на ветер вышла удачнее у него; поправка на дугу — у меня. Кац большим пальцем подвинул очки.

— У нас вышла, — сказал он. — Две поправки. Две руки. По одной поправке на руку. Распределение, по сегодняшнему вечеру, ровное.

— Ровное.

— Это, — добавил он, — у нас в Одессе называется чудом. У нас в полку, я думаю, никак не называется. Просто работает.

— Просто работает.

— Сергей Николаевич, я в декабре, — он вдруг поднял голову, — у вас в землянке заметил пятно копоти на потолке прямо над печью. Овальное, длинное, как кляксу. У вас сейчас, — он посмотрел вверх; над печью, на новом брезенте крыши, ещё ничего не было, чисто, и копоти на сосновых жердях ещё ждать до завтрашнего вечера, — у вас тут будет такая же. Это меня немного успокаивает.

Я промолчал. Это была первая шутка Каца за главу. Я её принял, не отвечая словами, опустил подбородок. Он опустил голову обратно к листу, и мы кончили правый фланг к восьми.

К восьми часам у нас вышло два листа, готовых к подписи Корженевского. Кац большим пальцем подвинул очки.

— Сергей Николаевич. У меня есть просьба.

— Прошу.

— Когда Корженевский это подпишет, я хотел бы один экземпляр оставить у себя в папке. Не для канцелярии. Для себя.

— Зачем?

— Я в Одессе не имел собственных таблиц. Я только их проверял у других. Это первая. Если у меня будет одна, будет вторая.

— Заведите.

— Заведу.

Он сложил листы аккуратно по сгибу, не пополам, а по линии правого края. Положил в чёрную папку, завязал бечёвку. Поднялся.

— Сергей Николаевич. Землянка тёплая.

— Дорохов делал.

— Я заметил.

У двери он обернулся — не до конца, на четверть поворота, и сказал тише, в сторону притолоки:

— Я в Одессе зиму помню по дворовому фонарю. Один на двор. На Дерибасовской дом наш — последний, фонарь у нас. Зимой — он горел всю ночь. Я его помню, как помнят свечу в дому, когда ты дома. Здесь — печь у вас будет такая же.

Сказал и вышел. Я остался один с двумя свечами и печкой. Подошёл к столу, посмотрел на цифры. Они были его рукой, не моей. Левая моя ладонь лежала на углу листа. Я не убирал её.

V

Ковальчук вернулся в девятом часу. Не один: с ним был унтер из четвёртого взвода, Громов. Громов остался у двери, шапку держал в руке.

— Серёга. Громов с поста — сорок минут стоял до смены, спать не давал. Видел вечером.

— Что видел?

— Не свой, —