Не та война 3 - Роман Тард

был пункт сушки: у заднего пристенка на двух жердях висели валенки — пар двенадцать, носками к печке, чёрные внутри от пота, бурые снаружи от талой воды. Печка маленькая, не буржуйка, а самодельная из снарядного ящика и листа железа. На полу у входа — корзина с мокрой портянкой. Я заглянул, не вошёл.

— Сами стали сушить, — обронил Ковальчук. — С четверга. Дорохов поставил. У него к каждому валенку привязана деревянная бирка с номером смены, чтобы не путали.

— Хорошо.

— Хорошо, — повторил он. — На зиму.

В землянке пулемётной полуроты Семёнов варил чай в эмалированной кружке прямо на железе у печи. Поднялся. Я мотнул головой — сиди. Он сел. Чай у него был тёмный, почти чёрный.

— Хорошо тянет?

— Тянет, ваше благородие. Иногда чадит, если ветер с северной. Это у нас вчера было.

— Сегодня?

— Сегодня — нет.

— Лента?

— Полная. Вторая — в коробке у изголовья. Третью на сегодня выдал Бугров с утра.

Я опустил подбородок. На дне его кружки оседала тёмная гуща — заварки в полку с утра клали много, потом неделю не дозаправляли. Старый обычай. Гущу он опрокинет в печь, как все.

— Семёнов.

— Слушаю, ваше благородие.

— Если у них с гребня к девяти видимость в нашу сторону сядет — а она сядет, солнце оттуда — не стреляй первым. Без приказа.

— Так точно. Без приказа.

— Хорошо.

Мы вышли.

Спуск к нейтральной полосе шёл косо влево от поста, не по тропе — тропы тут не было, был след Дорохова и двух нижних чинов: три цепочки следов, средняя глубже двух. У большого камня след поворачивал. Я остановился у поворота.

Дорохов стоял в восьмидесяти шагах, у молодой ёлки, что росла сразу за камнем. Левая рука у пояса, в правой — лопата. Рядом — двое из его взвода: один с верёвкой, другой пустой, с винтовкой через плечо. Все трое смотрели вниз, на что-то у самой ели.

Потом он рассказал коротко: вышел в седьмом часу, прошёл сорок шагов от поста, поглядел на молодую ёлку у камня и понял, что ёлки нет. Вчера была. Сегодня на её месте стоял ствол потолще, ровнее, без иголок. На двадцати шагах различил серое сукно и приклад манлихера, прислонённого к скале. На пятнадцати — лицо. Вернулся к посту, велел Громову послать за Кириллом Остаповичем, взял двух людей и снова вышел. Объяснять не стал. Дорохов вообще не объяснял там, где следы объясняли лучше.

Мы пошли к нему. Снег по колено, плотный сверху, рыхлый ниже; нога садилась на полступни и держалась. Ковальчук шёл первым; я на полшага сзади и левее, как ходят в строю по узкому. Перевязь у меня на правой подёргивалась в такт шагу. Я переложил левую ладонь под локоть, чтобы не дёргалось.

С тридцати шагов фигура у скалы выглядела как сам куст — серое пятно у тёмной массы можжевельника, плотное по силуэту. С двадцати — стало ясно, что силуэт прямой, а у куста силуэт никогда не прямой. С десяти — стало видно винтовку, потом плечо, потом шапку.

Я подошёл, остановился на двух шагах.

Он стоял у скалы, опершись на неё левым плечом. Голова чуть склонена вправо, шапка съехала на правое ухо, ремень шапки натянут под скулой. Винтовка — манлихер образца девяносто пятого — прислонена прикладом в снег, ствол к плечу. Перчатка чёрной кожи на правой руке; левая голая, в карман не убрана — лежала вдоль шинели, пальцы полусогнуты, как у человека, который собирался что-то взять и не взял. Шинель серо-голубая, форма девятьсот восьмого года, петлицы с белыми кантами — не лучший, не первый сорт; ландвер или ландштурм, скорее ландштурм. Поверх — снег, налипший за ночь ровной коркой на левое плечо и на верх шапки, как мука. Дорохов лопатой осторожно сбил часть с плеча: под снегом оказалась пуговица, чищенная, с гербом.

Лицо я обтёр сам, левой ладонью. Снег под ладонью не оттаял — был сухой, морозный. Лицо под снегом — гладкое, без щетины, с двумя редкими веснушками над верхней губой. Глаза закрыты. Левая бровь была чуть выше правой — то ли от природы, то ли от того, как он стоял в последнюю минуту, прислонившись плечом и подняв голову, чтобы поглядеть в нашу сторону. Лет ему было девятнадцать. Может, восемнадцать.

На ремне через плечо — фляга, обмёрзшая, с тонкой коркой инея у горлышка. На шинели у левого кармана — нашивка с номером, в две цифры. Карман я не открывал.

— Восемьдесят шагов, — обронил Ковальчук негромко.

— Восемьдесят, — отозвался я.

— До нашего поста. До ихнего — больше двухсот.

— Двухсот сорок.

Он смотрел в сторону, не на лицо. Я смотрел на лицо. Громов вчера сказал «не свой, не наш, похожий, но не наш». Громов был прав. И Дорохов был прав: тень куста не шевелится. Только тень куста — это куст, а тут был человек, и он не шевелился потому, что был мёртв уже к концу громовской смены, и Громов всю свою ночь ходил с этим, не зная, что вторая половина его правды — другая.

— Со смены оторвался, — проговорил я. — В метель не нашёл обратно. Дошёл до камня, прислонился, согрелся, заснул. И не проснулся.

— Так. — Ковальчук помолчал. — Молодой.

— Молодой.

— Доставать? — Дорохов смотрел в сторону.

— Доставать, — отозвался я. — Аккуратно. Винтовку — отдельно. Шапку поправь.

Он поправил шапку левой рукой, не снимая перчатки.

— В нашу землянку, — выговорил Ковальчук. — К полудню. Завтра пошлю с белым к их посту, через парламентёра. Винтовку и шинель — с ним.

— Хорошо.

— Бумагу написать?

— Напишу. Двух строк хватит. Кто, где, когда. Имя не знаем — без имени.

Дорохов опустил лопату, не воткнул — положил на снег рядом с собой. Двое его пошли к скале. Я отступил на шаг, чтобы не мешать. Полк хоронил восемь имён двадцать дней назад. Сегодня у нас в землянке будет девятое тело — без имени, не наше. Природа считает по-своему: ей всё равно, какие петлицы. Историк во мне молчал. Историк это и так знал.

Снять его от скалы оказалось сложнее, чем выглядело. Левое плечо прижалось к камню за ночь, и шинель там примёрзла; Дорохов проскрёб лопатой по сукну вдоль, осторожно, потом подсунул верёвку под подмышки. Двое подняли.