Не та война 3 - Роман Тард

связь — я знал хуже всего. Линию у нас рвало регулярно: то снегом, то лопатой обозного, то однажды — шапкой раненого, который, падая, попал в провод плечом. Восстановление шло по часу-полтора, и за это время посыльный успевал добежать через гребень и обратно. Что записать в тетрадь, я ещё не решил. Решил вернуться к восьмому позже.

Закрыл тетрадь. Не на замок — у неё не было замка. Просто положил поверх первой и пододвинул на полпальца к лампе, как пододвигают к свету бумагу, которую собираются ещё взять.

В этот момент дверь толкнули, не постучав.

Кац вошёл. В очках, в полушубке поверх шинели, с большой бухгалтерской книгой под мышкой. Шапку снял у двери, отряхнул о сапог, повесил на крюк рядом с моей. Зашёл, поглядел сразу на стол.

— Прапорщик. Я к вам с расчётом по дровам. Самойлов утверждает — у нас на неделю в обрез, если погода держится.

— Здравствуйте, Семён Львович. Садитесь.

Он сел на табурет напротив. Книгу положил на стол. Глаз у него был сейчас не штабной — другой, мягче. Я уже видел этот глаз у него — поздним вечером в январе, когда он зашёл с расчётом Самойлова и увидел, что я пишу. Тогда он положил бумагу, сказал коротко и ушёл, не комментируя. Сейчас бумага была у него тоже, но взгляд опередил бумагу: он остановился на новой тетради. Кац поглядел на угол стола, на стопку из двух тетрадей.

— У вас здесь две, прапорщик.

— Две, — отозвался я и не стал отодвигать.

Кац помолчал. Поправил очки указательным пальцем правой — у самого носа. Этот жест я знал.

— Прапорщик, можно спросить?

— Можно, — отозвался я негромко.

Он не сразу поднял глаз от тетради.

— Что это?

Я подумал, что мог бы сказать «личное»; он понял бы и не задал второго вопроса. Но это было бы неправдой и неправдой обидной — Кацу, который сам показал мне в декабре, как держать журнал потерь так, чтобы у него под рукой числа лежали отдельно, а имена — отдельно, и одно не путалось с другим.

— Записываю наблюдения. По зимней войне в горах. Что заметил за полтора месяца.

Кац коротко поправил очки — теперь второй фалангой того же пальца.

— А с какой целью?

— Не знаю, — ответил я. — Может, кому-то пригодится.

Кац не сразу ответил. Он не отрывал глаза от тетради — но и не тянулся посмотреть, что я там написал. Это меня тронуло сильнее, чем тронул бы интерес. Он спрашивал не из любопытства, а потому, что вопрос был важнее ответа.

— Правильно, — отозвался наконец. — Я в Одессе тоже всё записывал, не зная зачем.

Я отложил перо и обратился к нему обоими глазами.

— Что записывали, Семён Львович?

— Лекции. Сначала — потому что боялся не запомнить. Потом — потому что профессор обронил одну мысль, потом отказался от неё в следующей лекции, и я был единственный, кто её сохранил. Потом — уже не помню зачем. Привычка.

— И сохранили? — переспросил я тише, чем хотел.

— Сохранил. Тетради остались у мамы в Одессе. Она бережёт, хотя не понимает, что в них. Иногда мне приходит в голову, что когда-нибудь это пригодится тому, кто будет писать историю математики в Новороссийском университете в эти годы. А может, не пригодится никому. Это уже не моё дело.

Он помолчал, потёр большим пальцем по дужке очков у переносицы.

— У вас, прапорщик, видимо, такая же привычка. Только не с математикой.

— Видимо, — повторил я за ним.

Кац открыл свою бухгалтерскую книгу, нашёл лист, перевернул его. На обратной стороне у него уже был нарисован расчёт: дрова, печи, четвёртая рота, штаб, санчасть; цифры в две колонки, аккуратные, выровненные по запятой. Заговорил уже служебно, тихо, точно.

— По дровам: на неделю при −15 ниже нуля и без сильного ветра — у нас всё в обрез по штабной и в обрез по 3-й. По вашей четвёртой — тоже в обрез, но дольше: вы экономите. Иваньков с обозом обещал к четвергу из села; если придёт — продержимся до начала марта без перебоев. Если не придёт — резерв сжигаем во вторник и режем смены печи: ночью одна на две землянки.

— Поделим штабную и третью?

— Штабную и третью. Четвёртую держим — у вас тело… было тело. Помнить о западной стене.

Он сказал это, не подняв глаз. Сказал так, будто читал прогноз погоды. Кивать я не стал — опустил подбородок, медленно, чтобы он увидел и понял, что я согласен.

— Хорошо. Подписать?

— Не сегодня, — Кац закрыл книгу. — Завтра, после того как Самойлов сверит с обозом.

Он поглядел опять на тетрадь — короткий взгляд, без вопроса. Поднялся.

— Прапорщик. Если найдёте время, перепишите для меня третий и шестой пункты. Я хочу сверить с тем, что у нас по землянкам считают штабные. Там, кажется, расходимся.

Я опустил подбородок. Он успел увидеть номера, пока я не закрыл тетрадь; у Каца для таких вещей хватало одного взгляда.

— Перепишу, Семён Львович. К завтрашнему вечеру.

— Спасибо, прапорщик. До завтра.

— До завтра, Семён Львович.

Он у двери коротко тронул ладонью верх косяка — и я с тенью улыбки внутри отметил, что этот жест уже не только у Ковальчука и не только у меня. Кац подобрал его, не заметив. Жест по землянкам ходил, как ходит привычка.

Дверь закрылась. Я остался с тетрадью.

Минуту сидел не двигаясь. Услышал, как Кац шагнул через первый порог хода сообщения и обходит лужицу, которая там всегда у нас стоит к полудню. Потом — шаги на втором повороте. Потом — тишина. Печь шла ровно; угли под брезентовой стенкой по-прежнему дышали красным. На столе передо мной лежали две тетради: одна тоньше, в чёрном картоне с углом старой нити поверху; другая — новее, тёмно-зелёная, с тиснёным углом. Я положил ладонь левой на верхнюю. Картон был холоднее ладони на полпальца; печь до этого края не доставала.

То, что Кац признал тетрадь, не сказав вслух, оказалось важнее, чем я думал, когда садился утром. Я не понимал, чего я ждал от его прихода, пока он не ушёл; а потом понял, что я ждал именно этого: молчания, которое сказало «продолжайте», без слова «продолжайте». В одесской математической школе, видимо, учили и этому — не объяснять